Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Нейо Марш

Убийство в частной лечебнице

title: Купить книгу "Убийство в частной лечебнице": feed_id: 5296 pattern_id: 2266 book_author: Марш Найо book_name: Убийство в частной лечебнице

Глава 1

Даунинг-стрит, 10

Убийство в частной лечебнице

Пятница, пятое. Вторая половина дня


Министр внутренних дел наконец положил на стол бумаги, в которые заглядывал по ходу своей речи. Его уже не в первый раз поразила напыщенная серьезность прочих членов Кабинета. «Ей-ей, — подумал он, — мы выглядим точь-в-точь как Кабинет министров из какого-то кинофильма. Мы — карикатура на себя самих». Словно в подтверждение его слов, премьер-министр откинулся в кресле, положил ладони на стол и прочистил горло.

— Итак, джентльмены, — торжественно сказал он зловещим тоном, — документ перед вами.

— Сильно, — отозвался министр иностранных дел. Он скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— Радикально! — добавил лорд-канцлер. — Осмелюсь сказать — радикально!

— А по-моему, — возразил министр почт, — не то чтобы сильно и не то чтобы радикально.

Он поправил галстук почти как обыкновенный человек.

Наступила пауза. Министр внутренних дел со свистом втянул воздух.

— Итак, — повторил премьер-министр. — На эту тему, джентльмены, много говорилось, а теперь мы заслушали проект предлагаемого закона. У нас есть все необходимые данные. Короче говоря, мы прекрасно отдаем себе отчет в деятельности этих анархистов. Мы знаем, что они собираются предпринять вполне определенные шаги. Все мы согласны, что вряд ли можно переоценить значительность и важность данного вопроса. Доклады министерства иностранных дел, тайных служб и отдела уголовного розыска Скотланд-Ярда достаточно убедительны. Нам приходится иметь дело с явственной угрозой и растущей опасностью. Этот закон, — он жестом указал на министра внутренних дел, — может быть назван радикальным. Но есть ли здесь кто-нибудь, кто считает его слишком радикальным? Должен ли он быть изменен?

— Нет, — сказал министр почт. — Нет.

— Я согласен, — сказал Генеральный атторней[1].

— А не приходило ли вам в голову, — спросил лорд-канцлер, глядя через стол на министра внутренних дел, — что у вас, сэр Дерек, причин для сомнений больше, чем у кого бы то ни было?

Остальные тоже посмотрели на министра внутренних дел. Тот еле заметно улыбнулся.

— Будучи тем, кто выдвинул проект данного закона, — сказал лорд-канцлер, — вы окажетесь в самом центре внимания. Вы же знаете, на что способны эти люди. Слова «заказное убийство» весьма часто встречаются в отчетах…

При этих словах улыбка министра внутренних дел стала чуть шире.

— По-моему, я не преувеличу, — продолжал лорд-канцлер, — если скажу, что их внимание сосредоточится на вас лично. Вы приняли такую возможность во внимание, дружище?

— Я весьма ценю вашу точку зрения, — ответил министр внутренних дел. — Но этот закон — мое детище. Я не отрекусь от своего авторства и смогу о себе позаботиться.

— Мне кажется, министра внутренних дел следует окружить подобающей охраной, — предложил канцлер казначейства.

— Разумеется, — горячо поддержал премьер-министр. — Мы должны это сделать ради блага страны. Ее ценнейшие кадры следует беречь. Министр внутренних дел — чрезвычайно ценный кадр.

Сэр Дерек сделал странную гримасу.

— Могу вас уверить, — сказал он, — что я не горю желанием сыграть роль героя в фарсе с убийством. С другой стороны, мне кажется, что нет никакой необходимости в том, чтобы я приходил в Парламент, окруженный полицейскими, переодетыми в секретарей и журналистов.

— Вчера я встретил Родерика Аллейна из отдела уголовного розыска, — задумчиво сказал премьер-министр, — и совершенно неофициально обсудил с ним этот вопрос. Он уже давно держит под наблюдением этот сброд и вряд ли стал бы преувеличивать серьезность положения. Так вот, он считает, что министр, предлагающий закон, направленный против этих людей, окажется в настоящей опасности со стороны их организации. Я настоятельно призываю вас позволить Скотланд-Ярду принять все меры, какие он сочтет необходимыми для вашей защиты.

— Прекрасно, — отозвался сэр Дерек. Он беспокойно заерзал в кресле и провел рукой по лицу. — Как я понимаю, — устало добавил он, — Кабинет утверждает принятие закона?

Они снова принялись обсуждать предложенные меры. Поведение членов Кабинета было невообразимо серьезно и торжественно, оно состояло из парламентских банальностей и политиканских жестов. Все они настолько пропитались профессиональным этикетом, что совершенно утратили способность быть естественными. Министр внутренних дел сидел, уставясь в свои бумаги, словно погрузившись в глубокую и мрачную задумчивость.

Наконец премьер-министр поставил вопрос на голосование: считает ли Кабинет министров целесообразным принятие закона, предложенного министром внутренних дел?

— Итак, — сказал премьер-министр, — мы сделали все от нас зависящее.

Министр внутренних дел тихо застонал.

Все повернулись к нему. Лицо его сильно побледнело, и он согнулся над столом.

— О'Каллаган! — воскликнул министр почт. — В чем дело? Вам плохо?

— Ничего, ничего. Больно… Сейчас пройдет.

— Бренди, — сказал премьер-министр и протянул руку к колокольчику.

— Воды, — прошептал сэр Дерек, — просто воды.

Когда воду принесли, он жадно выпил ее и промокнул платком лицо.

— Уже гораздо лучше, — сказал он через несколько минут. — Мне очень неловко… простите.

Он выглядел смущенным и озабоченным. Лорд-канцлер неловко навис над ним. Остальные глазели на него с той ужасной бестактностью, с какой мы всегда смотрим на внезапную болезнь своих собратьев.

— Я должен извиниться, — сказал сэр Дерек. — В последнее время у меня было два-три таких приступа. Мне кажется, это аппендицит. Придется, видно, идти под нож. Чертовски неудобно для меня самого и всех остальных. Так хочется отложить эту возню со своим здоровьем до тех пор, когда мы все доведем до конца с законом.

Он выпрямился в кресле, секунду посидел неподвижно, потом медленно поднялся на ноги.

— Все решено? — спросил он.

— Да-да. Может, вам на минутку прилечь? — предложил премьер-министр.

— Большое спасибо, П.М., но… я лучше поеду домой. Будьте так любезны, скажите моему шоферу…

Позвали секретаря. О'Каллаган повернулся к дверям. Министр почт сделал движение, словно хотел предложить для поддержки свою руку. Сэр Дерек поблагодарил его кивком головы, но вышел самостоятельно. В вестибюле секретарь взял его пальто у гардеробщика и помог ему одеться.

— Мне выйти к машине, сэр Дерек?

— Нет, спасибо, мой мальчик. Я вполне взял себя в руки.

Попрощавшись с премьер-министром, О'Каллаган вышел на улицу один.

— Выглядит он чертовски больным, — досадливо сказал премьер-министр. — Надеюсь от всей души, это не что-то серьезное.

— Это было бы дьявольски некстати, — сказал министр почт. — Бедный старина О'Каллаган, — добавил он поспешно.

Министр внутренних дел мрачно смотрел в окно машины. Они свернули с Даунинг-стрит на Уайтхолл. Вечер был холодный и ветреный. Прохожие, одетые неприглядно и бедно, шли, наклонив головы, чтобы спрятать от ветра посиневшие лица. Порывы дождя неровно хлестали по стеклу. О'Каллаган подумал, что, наверное, разболеется всерьез. Его захлестнула печаль. Возможно даже, что та штука, которая проявила себя такой сокрушительной болью, его убьет. Это избавило бы анархистов и отдел уголовного розыска от лишних хлопот. Неужели ему и впрямь не наплевать на закон или на махинации людей, которые решили произвести революцию в британском правительстве? Неужели ему не наплевать на всех и вся? Сейчас он чувствовал только вялое равнодушие и всепоглощающую усталость.

На вершине Холма Конституции машина застряла в транспортной пробке. Рядом с ней остановилось такси. О'Каллаган заметил, что внутри сидит пассажир. Таксист несколько раз поглядел на шофера О'Каллагана и что-то сказал. Его шофер буркнул в ответ что-то невразумительное. У сэра Дерека возникло ощущение, что человек, сидящий в такси, вглядывается в его окошко. За ним наблюдали. В последнее время ему неоднократно приходилось испытывать такое ощущение. Он с иронией вспомнил озабоченность премьер-министра и дернул шнур. Салон машины залил яркий свет.

«Пусть как следует посмотрят, пока я еще на этом свете», — мрачно подумал О'Каллаган.

К его удивлению, окна такси тоже озарились светом, словно в ответ. Он поглядел туда, приставив к стеклу ладонь. В такси ехал всего один пассажир в смокинге, сидевший, скрестив руки на набалдашнике трости. Под шелковой шляпой, надетой слегка набекрень, четко вырисовывался незаурядно красивый профиль. Это было умное и породистое лицо с прямым носом, твердой линией рта и темными глазами. Пока сэр Дерек О'Каллаган смотрел на него, ряды машин сдвинулись и такси оказалось впереди.

«А ведь я его где-то видел», — подумал О'Каллаган с каким-то сонным удивлением. Он пытался вспомнить, где именно он видел этого человека, но попытка оказалась для него слишком утомительной, и он сдался. Через несколько минут шофер подъехал к его дому и открыл дверцу машины.

Министр внутренних дел медленно вышел из машины и поплелся по ступенькам. Пока О'Каллаган раздевался в вестибюле, вниз сошла его жена.

— А-а-а, Дерек, — сказала она.

— Привет, Сесили.

Она стояла у подножия лестницы и спокойно смотрела на него.

— Ты сегодня поздно, — заметила она, помолчав:

— Да? Наверное… Эти типы говорили и говорили… Ты не будешь возражать, если я не стану переодеваться к обеду? Я устал.

— Разумеется. С нами обедает только Рут.

Он сделал гримасу.

— Я же не могу препятствовать твоей сестре время от времени с тобой видеться, если она этого хочет, — спокойно заметила леди О'Каллаган.

— Ладно, — устало ответил ее муж. — Ладно.

Он неприязненно посмотрел на нее и подумал, что она раздражающе хорошо выглядит. Всегда великолепно ухоженная, восхитительно одетая, такая возмутительно отстраненная. Даже их объятия всегда были подернуты леденящей поволокой хорошего тона. Иногда у него появлялось ощущение, что жена его недолюбливает, а сам он, как правило, вообще не питал к ней никаких чувств. Ему казалось, что он женился на ней в кратком приступе страстного желания исследовать полярные льды. Детей у них не было. И это к лучшему, поскольку в его семье встречались отдельные случаи наследственного безумия. Ему казалось, что с ним самим все в порядке, в противном случае, подумал он саркастически, его жена непременно выявила бы отклонения. Сесили была просто пробным камнем для любой ненормальности.

Леди О'Каллаган направилась в гостиную. У дверей она на миг остановилась и спросила:

— Тебя сегодня не мучила эта боль?

— Мучила, — ответил О'Каллаган.

— Какая досада, — рассеянно пробормотала она и ушла в гостиную.

Он с минуту глядел ей вслед, затем пересек маленький вестибюль и вошел в свой кабинет, уютную комнату с хорошим камином, удобным письменным столом и глубокими квадратными креслами. Кедровые поленья пылали в очаге, а возле уютного кресла его дожидался поднос с рюмками и любимым сортом шерри. Жена определенно следила, чтобы ему угождали как следует.

Он налил себе рюмку шерри и принялся за дневную, почту, оказавшуюся невероятно скучной. Его секретарь просмотрел поступившие письма и отложил для него то, что счел личной почтой. Большая часть писем была помечена именно так. Один корреспондент хотел денег, второй просил о продвижении по службе, третьему была нужна информация… Конверт, подписанный на машинке, секретарь вскрыл. Там находилось анонимное письмо с угрозами, всего лишь самое свежее в длинной цепи подобных посланий. О'Каллаган взял последнее письмо, взглянул на конверт, поднял брови и нахмурился. Потом, допив шерри и налив себе еще рюмку, вскрыл письмо и прочел его.

Письмо было от Джейн Харден.

От Джейн. Он должен был понимать, что это дело так просто и скоро не закончится. Каким дураком он был, полагая, что она отпустит его без осложнений. Тот уик-энд в Корнуолле… все было очень мило, но он быстро понял, что неприятностей не миновать. Дьявол их всех побери, женщины никогда не бывают справедливы — никогда! Они болтают насчет того, что хотят быть самим себе хозяйками, что хотят приобретать жизненный опыт, как мужчины, а потом нарушают все правила игры. Он снова просмотрел письмо. Она напоминала, что «отдалась ему», — экая чушь, она так же этого хотела, как и он! — что в течение многих поколений их семьи были соседями в Дорсете, пока ее отец не обанкротился. О'Каллаган поморщился от намека на то, что он воспользовался ее стесненными обстоятельствами. Поскольку он был вполне консервативным и честным человеком, такие намеки смущали его до глубины души. Она писала, что он обошелся с ней как с пригородной девицей легкого поведения. О'Каллаган от души пожалел, что она не такая. Она писала, что уезжает, согласившись на должность сиделки в частной лечебнице. Напишет ли он ей на адрес Клуба сиделок? До этого момента письмо носило следы самоконтроля автора, но далее О'Каллаган с ужасом увидел, что пером писавшей водили исключительно эмоции. Она его любит, но ей нечего ему предложить. Однако неужели они оба должны все забыть? Она борется за свою душу, и для нее все средства хороши. Ее душу терзает дьявол, и если она потеряет О'Каллагана, то дьявол заберет ее душу. Она снова писала, что любит его, что, если он и дальше не будет обращать на нее внимания, она сделает что-нибудь ужасное. Внезапным резким жестом он смял листок и бросил его в огонь.

— Черт! — сказал он. — Черт, черт, черт!

В дверь легонько постучали, потом она приоткрылась настолько, чтобы смог просунуться большой нос, слабохарактерный рот, скошенный подбородок и огромная серьга.

— Государственные дела, Дерри? — спросил робкий голосок. — Государственные дела, да?

— Входи, Рут, — обреченно вздохнул сэр Дерек О'Каллаган. — Входи.


Глава 2

Представляет патентованное средство

Пятница, пятое. Вечер


Всю следующую неделю министр внутренних дел следовал своему обычному режиму. Он более или менее привык к приступам боли, которые случались все чаще и интенсивнее. О'Каллаган обещал себе пойти к врачу на следующий же день после принятия закона. А пока всякий раз, когда боль угрожала стать невыносимой, он принимал по три таблетки аспирина и чувствовал себя несчастным и загнанным. Воспоминание о письме Джейн Харден нет-нет да и вспыхивало в глубине его сознания, словно отрыжка совести.

Его сестра Рут, искушенный ипохондрик, с миссионерской настойчивостью постоянно совала ему подозрительные пилюли, таблетки и настойки. Она повадилась заходить к нему после обеда, вооруженная пакетами от аптекаря и великим запасом до безумия раздражающих соболезнований и советов. Вечером в пятницу он сбежал в свой кабинет, умоляя жену сказать Рут, если она появится, что он невероятно занят и мешать ему нельзя. Жена пристально посмотрела на него.

— Я попрошу Нэша, — сказала она, — чтобы он отвечал, что нас обоих нет дома.

Он помолчал и смущенно ответил:

— Мне не хотелось бы…

— Но я тоже смертельно устала от Рут, — ответила жена.

— И все же, Сесили… В конце концов, она же очень добрая. Может быть, лучше было бы…

— Значит, ты впустишь ее?

— Нет, черт побери, нет.

— Отлично, Дерек. Я скажу Нэшу. Эта боль в последнее время все мучает тебя?

— Весьма часто. Спасибо.

— Наверное, поэтому ты такой раздражительный. Мне кажется, ты глупо поступаешь, что не идешь к врачу.

— По-моему, я тебе сказал, что вызову Джона Филлипса, как только примут мой закон.

— Разумеется, тебе решать. Попросить Нэша, чтобы принес тебе кофе в кабинет?

— Будь любезна.

— Да. — У нее была манера в ответ на все отстраненно и скучно говорить «да». — Спокойной ночи, Дерек. Я поднимусь наверх пораньше и не стану тебя беспокоить.

— Спокойной ночи, Сесили.

Она шагнула к нему и выжидательно остановилась. Случайно его поцелуй пришелся в губы, а не в щеку. У него возникло ощущение, что ему следует извиниться. Однако она просто повторила: «Спокойной ночи», а он пошел к себе в кабинет.

Там его ждал секретарь, Рональд Джеймсон. Джеймсон, выпускник Оксфорда, старательный и не занудливо серьезный молодой человек, хорошо делал свое дело и был весьма умен. Обычно О'Каллаган находил его сносным и даже приятным. Сегодня один вид секретаря раздражал и угнетал его.

— Ну что, Рональд?

Он упал в кресло и протянул руку за сигарой.

— Звонил сэр Джон Филлипс, он хотел бы прийти и поговорить с вами сегодня вечером, сэр, если вы не заняты.

— Филлипс? Что, кто-то говорил обо мне с Филлипсом? Что ему надо? Визит врача?

— По-моему, нет, сэр. Сэр Джон не упоминал вашего… э-э-э… недомогания.

— Позвоните ему и скажите, что я буду рад его видеть. Что-нибудь еще?

— Эти письма. Еще одно из разряда угрожающих. Мне бы очень хотелось, сэр, чтобы вы позволили мне поговорить со Скотланд-Ярдом.

— Нет. Что-нибудь еще?

— Только одно письмо, с пометкой «лично». Оно у вас на столе.

— Дайте-ка его сюда.

Джеймсон принес письмо и подал ему. О'Каллаган посмотрел на него и почувствовал себя так, словно стремительно падает вниз в лифте. Письмо было от Джейн Харден. Он бессильно свесил руки по сторонам кресла и уставился на огонь, держа во рту незажженную сигару.

Рональд Джеймсон смущенно ждал. Наконец он вытащил зажигалку и поднес ее к сигаре О'Каллагана.

— Спасибо, — рассеянно сказал О'Каллаган.

— Я могу еще что-нибудь сделать для вас, сэр?

— Нет, спасибо.

Джеймсон поколебался, тревожно посмотрел на бледное лицо своего патрона, сообразил, что сэр Джон Филлипс все еще ждет ответа, и вышел из комнаты.

После того как дверь за секретарем закрылась, О'Каллаган некоторое время по-прежнему сидел и смотрел на огонь. В конце концов невероятным усилием воли он заставил себя прочесть письмо. Послание Джейн Харден было отчаянным и горьким, скорее обвиняющим, чем умоляющим. Она писала, что готова покончить с собой. Чуть ниже добавляла, что при первой же возможности готова убить и его: «Не попадайтесь мне на пути. Я предупреждаю вас ради себя самой, не ради вас. Я всерьез считаю, Дерек, что вы и мужчины, подобные вам, не должны жить на свете. Это мое последнее слово. Джейн Харден».

О'Каллаган на миг представил себе, как будет выглядеть ее письмо в колонке дешевой прессы. К своему удивлению, он услышал, как его жена и секретарь разговаривают в вестибюле. Что-то в голосе секретаря приковало его внимание, Он прислушался.

— …что-то его беспокоит.

— По-моему, да, леди О'Каллаган, — пробормотал Джеймсон.

— …никакого представления… в этих письмах? — Голос умолк.

— Сегодня… по-моему, расстроился… конечно, этот закон…

О'Каллаган поднялся, быстрыми шагами пересек кабинет и распахнул дверь.

Его жена и Рональд Джеймсон стояли друг напротив друга с видом заговорщиков. Когда он открыл дверь, оба повернулись к нему. Джеймсон густо покраснел и быстро перевел взгляд с мужа на жену. Леди О'Каллаган спокойно и невозмутимо смотрела на сэра Дерека. Он почувствовал, что трясется от гнева.

— До настоящего времени, — сказал он Джеймсону, — у меня не было повода считать, что вы не вполне понимаете строгой конфиденциальности вашей работы. Очевидно, я ошибался.

— Мне… мне ужасно жаль, сэр Дерек… это только потому, что…

— У вас нет ни малейшего права обсуждать мою почту с кем бы то ни было. С КЕМ БЫ ТО НИ БЫЛО. Понятно?

— Да, сэр.

— Не говори глупостей, Дерек, — сказала его жена. — Я задала мистеру Джеймсону вопрос, на который он не мог не ответить. Мы оба очень беспокоимся о тебе.

О'Каллаган резко мотнул головой, приказывая Джеймсону удалиться. Джеймсон с самым несчастным видом поклонился и пошел прочь. У дверей своей комнаты он остановился, пробормотал: «Очень сожалею, сэр» — и исчез в комнате.

— Право, Дерек, — сказала леди О'Каллаган, — мне кажется, ты ведешь себя неразумно. Я всего лишь спросила несчастного юношу, не получал ли Ты за последнее время писем, которые могли бы объяснить твое поведение, ничем другим не объяснимое. Он сказал, что письмо, доставленное с вечерней почтой, кажется, расстроило тебя. Что за письмо, Дерек? Еще одна угроза от этих анархистов или как их там?

Он был не настолько рассержен, чтобы не уловить в ее голосе необычную нотку.

— Эти угрозы — возмутительная наглость, — поспешно сказала она. — Не могу понять, почему вы не примете мер в отношении этих людей.

— Письмо не имеет к ним ни малейшего касательства, а мое «необъяснимое поведение», как ты его называешь, ничего общего не имеет с письмом. Я нездоров и встревожен. Ты будешь рада услышать, что Джон Филлипс придет сегодня вечером.

— Я счастлива это слышать.

У парадной двери прозвенел звонок. Оба вопросительно переглянулись.

— Рут? — прошептала леди О'Каллаган.

— Я пошел, — быстро сказал он и вдруг почувствовал к жене большую, чем обычно, теплоту. — Лучше уноси ноги, Сесили, — посоветовал он.

Она быстро вошла в его кабинет, и он вошел следом. Они услышали, как Нэш вышел открыть дверь. Оба стояли и прислушивались, почти сопереживая друг другу.

— Сэра Дерека и миледи нет дома, мадам.

— Но в кабинете горит свет!

Они в ужасе переглянулись.

— Возможно, там мистер Джеймсон… — предположил Нэш.

— С ним-то я как раз и хотела бы увидеться.

Они услышали, как Нэш протестующе проблеял что-то. Затем загремел зонтик мисс Рут О'Каллаган, с силой втискиваемый в корабельное ведро, служившее подставкой для зонтов. Сэр Дерек и его жена дружно подошли к камину. Леди О'Каллаган закурила сигарету.

Дверь открылась, и вошла Рут. За ее спиной мелькнуло страдальческое лицо Нэша, а затем хозяев дома стали душить в объятиях.

— А вот и вы, лапочки. Нэш сказал, что вас нет.

— Мы просто никого не принимаем, Рут, — сказала совершенно спокойно леди О'Каллаган. — Дерек ждет прихода врача. Очень глупо со стороны Нэша не сообразить, что ты — совсем другое дело.

— Ага! — сказала Рут с воистину пугающей веселостью. — Свою сестричку ты так просто не проведешь. Ну вот, Дерри, лапочка моя, я специально пришла к тебе и буду ужасно на тебя сердита и страшно обижена, если ты не сделаешь все точь-в-точь, как я тебе велю.

Она порылась в своей громадной сумке и вытащила из ее глубин очередной запечатанный белый сверток.

— Помилуй; Рут, я же не могу глотать любое патентованное средство, какое попадается тебе на глаза.

— Я от тебя этого и не хочу, деточка. Я знаю, ты считаешь свою сестрицу дурочкой, — Рут игриво прищурилась, — но она знает, что нужно ее большому знаменитому братику. Сесили, тебя он послушает. Пожалуйста, ну, пожалуйста, убеди ты его принять хотя бы один из этих ма-а-асеньких порошочков. Они просто ужасно замечательные. Стоит только прочесть отзывы…

Торопливо и неуклюже она развернула обертку, и на свет явилась круглая зеленая коробка с изображением голого джентльмена, который стоял перед чем-то весьма похожим на электрический стул.

— Тут всего шесть порошков, — сказала Рут восторженно, — но уже после приема первого порошка ты почувствуешь значительное облегчение. Это называется «Фульвитавольтс». Сотни писем, Дерри, от терапевтов, хирургов, политиков — от множества политиков, Дерри! Они все до небес превозносят препарат. А симптомы точно такие же, как у тебя. Честное слово.

Она выглядела очень жалкой, стараясь угодить ему. Какая же она неуклюжая и порывистая: неловкие руки, слезящиеся глаза, огромный нос.

— Рут, ты же не знаешь, какие у меня симптомы.

— Нет, знаю. Сильные судорожные боли в животе. Сесили, прочти сама.

Леди О'Каллаган взяла коробку и осмотрела один из сложенных белых пакетиков.

— Я дам ему один сегодня на ночь, Рут, — пообещала она таким тоном, каким успокаивают взволнованного ребенка.

— Ой, как здорово! — У Рут была поразительная привычка употреблять в речи подростковые словечки. — Я сразу словно оказалась на седьмом небе. А утром все эти бяки-боли улетят кыш, — она неуклюже помахала рукой и, сияя, уставилась на брата.

— Ну а теперь, старушка, боюсь, что тебе самой придется — кыш! — сказал О'Каллаган в отчаянной попытке ответить на ее кокетство братской игривостью. — По-моему, я слышу на лестнице шаги Филлипса.

— Пошли, Рут, — позвала леди О'Каллаган. — Нам надо уходить. Спокойной ночи, Дерек.

Рут приложила к губам костлявый палец и демонстративно пошла к двери на цыпочках. У двери она повернулась и послала брату воздушный поцелуй.

Он слышал, как дамы коротко поздоровались с сэром Джоном Филлипсом и пошли наверх. Избавившись от своей сестры, О'Каллаган почувствовал такое облегчение, что на него накатила волна теплого чувства к Джону Филлипсу, старому доброму другу. Каким облегчением будет сказать Филлипсу, как ему плохо, — и узнать, насколько серьезно он болен. Может быть, Филлипс даст что-нибудь, что поможет пока все перетерпеть. Ему уже стало немножко лучше. Очень может быть, что на самом деле его недомогание — пустяк. Филлипс уж точно скажет. О'Каллаган повернулся к двери с радостным ожиданием на лице.

Нэш открыл дверь:

— Сэр Джон Филлипс, сэр.

Филлипс вошел в кабинет.

Он был удивительно высоким мужчиной с привычной сутулостью. Глаза его своеобразного светлосерого цвета пронзительно блестели под тяжелыми веками. Никто никогда не видел его без монокля; поговаривали, что и во время операций он носит монокль без ленточки. Нос у него был с горбинкой, а нижняя губа агрессивно выдавалась вперед. Он не был женат и, по слухам, оставался совершенно холоден к тому, что пациентки нередко влюблялись в него. Возможно, медики, почти так же, как актеры, извлекают больше всего выгоды из так называемой своей «личности». Сэр Джон совершенно определенно был незаурядной личностью. Его грубость была едва ли не более знаменита, чем его блистательный врачебный талант.

О'Каллаган шагнул к нему и протянул руку.

— Филлипс! — воскликнул он. — Я счастлив вас видеть!

Филлипс проигнорировал протянутую руку и стоял как вкопанный, пока за Нэшем не закрылась дверь. Только тогда он заговорил.

— Вы уже не будете счастливы, когда услышите, зачем я пришел, — сказал он.

— Почему? Что за муха вас укусила?

— Я едва могу сдерживаться, чтобы говорить с вами.

— Какого черта?

— А такого: я обнаружил, что вы мерзавец, и пришел вам это сказать.

О'Каллаган молча таращился на него.

— Очевидно, вы это всерьез, — сказал он наконец. — А позвольте спросить, что заставило вас вознамериться просто оскорбить меня и затем выйти вон? Или мне все-таки дадут объяснение?

— Вы получите все нужные объяснения в двух словах: Джейн Харден.

Наступило длительное молчание. Двое мужчин пристально смотрели друг на друга. Затем О'Каллаган отвел взгляд. Выражение туповатой напыщенности на лице придавало ему смешной и неприятный вид.

— Что такое насчет Джейн Харден? — сказал он наконец.

— Только это. Она — сиделка в моей клинике. Уже давно ее счастье и судьба приобрели для меня величайшую важность. Я просил ее выйти за меня замуж. Она мне отказала, причем много раз. Сегодня она сказала мне почему. Оказывается, вы злоупотребили дружескими отношениями с ее отцом и воспользовались ее теперешними стесненными обстоятельствами. Вы сыграли роль «старого друга семьи» в сочетании с высокопоставленным развратником.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Не лгите, О'Каллаган!

— Послушайте…

— Я все знаю.

— Да какого бреда вы наслушались?!

— Такого, который привел меня сюда сегодня вечером в состоянии такого гнева, какого я за собой ранее не знал. Я знаю всю историю вашей… вашей дружбы с ней. Очевидно, вы развлекались и забавлялись. Я ненавижу преувеличения, но вряд ли будет преувеличением сказать, что вы погубили всю жизнь Джейн.

— Чертовски сентиментальный лепет! — задохнувшись, сказал О'Каллаган. — Она современная молодая женщина и знает, как брать от жизни все, что ей надо.

— Это абсолютное извращение фактов. — Филлипс смертельно побледнел, но говорил ровно и спокойно. — Если под выражением «современная молодая женщина» вы подразумеваете «женщина легкого поведения», то сами знаете, что это ложь. Это единственная подобная история в ее жизни. Джейн вас любит, и вы позволили ей полагать, что она тоже любима.

— Ничего подобного. Она не давала мне никаких оснований предполагать, что придает этой истории больше значения, чем я. Вы говорите, что она в меня влюблена. Если это так, мне очень жаль. Хотя мне кажется, что это неправда. Что ей нужно? Ведь не… — О'Каллаган осекся, и на его лице отразился страх. — Не в том ли дело, что у нее будет ребенок?

— О, нет. Она не имеет к вам претензий. Никаких претензий по закону. Очевидно, моральных обязательств вы не признаете.

— Я послал ей триста фунтов. Что еще ей надо?

— Я настолько близок к тому, чтобы ударить вас, О'Каллаган, что, по-моему, мне лучше уйти.

— Да идите к черту, если вам угодно. Что с вами такое? Если вы не хотите жениться на ней, всегда есть другой путь. Это должно быть весьма просто — я не встретил никаких препятствий…

— А ты свинья! — закричал Филлипс. — О господи… — он осекся. Губы его дрожали. Когда он снова заговорил, голос его стал тише: — Лучше держитесь-ка от меня подальше, — сказал он. — Уверяю вас, что, если представится возможность, я сам без малейших колебаний сотру вас с лица земли.

Что-то в лице О'Каллагана заставило его замолчать. Министр внутренних дел смотрел через его плечо на дверь.

— Простите, сэр, — тихо сказал Нэш. Он пересек комнату, неся поднос с рюмками и графином, он бесшумно поставил поднос и вернулся к дверям. — Что-нибудь еще, сэр? — спросил Нэш.

— Сэр Джон Филлипс уходит. Проводите его, пожалуйста.

— Разумеется, сэр.

Не сказав ни слова, Филлипс повернулся на каблуках и покинул кабинет.

— Спокойной ночи, Нэш, — сказал О'Каллаган.

— Спокойной ночи, сэр, — тихо ответил Нэш. Он вышел вслед за Джоном Филлипсом и закрыл дверь.

О'Каллаган издал резкий вопль от боли. Спотыкаясь, добрел до кресла и согнулся над ним, опираясь на подлокотник. Минуту или две он стоял так в неподвижности, скорчившись от боли. Потом кое-как уселся в кресло и немного погодя налил себе немного виски. Он заметил, что патентованное средство Рут лежит на столе подле него. Дрожащей рукой он вытряхнул один из порошков в рюмку и проглотил вместе с виски.

Глава 3

Эпилог к сцене в Парламенте

Четверг, одиннадцатое. Вторая половина дня


Министр внутренних дел сделал паузу и обвел взглядом палату Парламента. Море лиц, размытых, кошмарных. Такое случалось и раньше. Сперва лица смешивались в одну кашу, словно клетки под микроскопом, а потом из общей пестроты выступало одно лицо и пристально смотрело на него. «Ничего, ничего, справлюсь. Всего один абзац остался», — подумал он и поднес бумаги к глазам. Строки взвихрились и расплылись, потом снова легли на бумагу. Он услышал собственный голос. Надо бы говорить погромче.


— В свете чрезвычайной пропаганды…

Как они шумят…

— Мистер спикер…

Какое омерзительное чувство тошноты, и переносицу перехватывает обморочный холод.

— Мистер спикер…

Он снова поднял глаза. Это было ошибкой. Море лиц вздыбилось и быстро завертелось. Тоненький голос в глубине сознания пропищал: «Он в обмороке!»

Он не почувствовал, как наклонился и рухнул на стол. Он не слышал, как голос с задней скамьи выкрикнул:

— Вам будет куда хуже, прежде чем вы примете свой чертов закон!

— Кто его врач — кто-нибудь знает?

— Да… я знаю. Должно быть, сэр Джон Филлипс — они старые друзья.

— Филлипс? Это тот, у которого частная лечебница на Брук-стрит, да?

— Понятия не имею.

— Кто-нибудь, позвоните леди О'Каллаган.

— Я могу позвонить. Я с ней знаком.

— Он не пришел в себя?

— Что-то не похоже. Тиллотли пошел посмотреть, как там насчет «скорой помощи».

— Вот он. Тиллотли, вам удалось что-нибудь устроить со «скорой»?

— Сейчас будут. Куда вы его отправляете?

— Катберт собрался позвонить его жене.

— Господи, до чего он плохо выглядит!

— Вы слышали, что прокричал тот тип с задней скамьи?

— Да. А кто это?

— Не знаю. Послушайте, вам не кажется, что дело тут нечисто?

— О боже, какая чушь!

— Вот доктор Вендовер — я и не знал, что он в Парламенте.

Все попятились от О'Каллагана. Маленький кругленький человечек, член Парламента от коммунистов северных графств, протиснулся сквозь толпу и опустился на колени.

— Откройте-ка окна, — сказал он.

Он расстегнул одежду на О'Каллагане. Остальные почтительно на него взирали. Через пару минут он оглядел собравшихся.

— Кто его лечит? — спросил он.

— Катберт говорит, что сэр Джон Филлипс. Катберт пошел позвонить его жене.

— Филлипс хирург. Это как раз случай для хирурга.

— А в чем дело, доктор Вендовер?

— Похоже на острый приступ аппендицита. Нельзя терять ни минуты. Позвоните-ка в частную лечебницу на Брук-стрит. «Скорая» здесь? Нельзя ждать, пока приедет его жена.

От дверей кто-то произнес:

— Люди со «скорой» приехали.

— Отлично.

Вошли двое с носилками. О'Каллагана подняли, положили на носилки, укрыли и вынесли. Катберт быстро вошел в зал.

— Да, — сказал он, — его Филлипс лечит. Она хочет, чтобы его отвезли в лечебницу Филлипса.

— Туда он и едет, — сказал маленький доктор Вендовер и вышел вслед за санитарами.

Сквозь тошноту О'Каллаган выполз из ниоткуда в полубредовое состояние. Встревоженные лица скользнули куда-то вниз. Наплыло лицо его жены и растаяло вдали. Кто-то лежал в постели рядом с ним и стонал.

— Боль очень сильная? — спросил голос.

Боль терзала и его самого.

— Сильная, — серьезно сказал он.

— Скоро придет доктор. Он даст тебе что-нибудь, чтобы она прошла.

Вдруг стало понятно, что стонал он сам.

Лицо Сесили оказалось совсем близко.

— Доктор сейчас будет здесь, Дерек.

Он закрыл глаза, чтобы дать понять, что слышал.

— Бедняжка Дерри, бедный мой мальчик, — просюсюкал голос Рут.

— Я оставлю его с вами на минутку, леди О'Каллаган, — сказала сиделка. — Если я вам понадоблюсь, позвоните, хорошо? По-моему, я слышу голос сэра Джона.

Дверь закрылась.

— Боль очень сильная, — внятно произнес О'Каллаган.

Женщины обменялись взглядами. Леди Сесили пододвинула стул к постели и села.

— Осталось недолго, Дерек, — сказала она тихо. — Это твой аппендикс, понимаешь?

— Ох-х-х-х…

Рут что-то зашептала.

— Что там… Рут…

— Ничего-ничего, Дерри, малыш, не обращай на меня внимания. Это твоя глупышка Рут.

Он что-то пробормотал, закрыл глаза и, казалось, заснул.

— Сесили, дорогая, я знаю, ты смеешься над моими идеями, но послушай. Как только я услышала, что случилось с Дерри, я пошла и поговорила с Гарольдом Сейджем. Он — тот самый блистательный молодой химик, о котором я тебе говорила. Я очень точно рассказала ему, в чем дело, и он дал мне кое-что. Это немедленно прекратит боль и совсем не повредит. Его собственное изобретение. Через несколько месяцев во всех больницах начнут применять это лекарство.

Она начала рыться в сумочке.

— Если хочешь, Рут, предложи это средство сэру Джону. А без его ведома, разумеется, ничего нельзя делать.

— Доктора такие ханжи! Я знаю, моя дорогая. Что только Гарольд не рассказывал мне!..

— Похоже, ты очень подружилась с этим молодым человеком.

— Он меня невероятно интересует, Сесили.

— Вот как?

Сиделка вернулась.

— Сэр Джон хотел бы увидеться с вами через несколько минут, леди О'Каллаган.

— Спасибо. Обязательно.

Оставшись с братом наедине, Рут осторожно потрогала его за руку. Он открыл глаза.

— Господи, Рут, — сказал он. — Как больно…

— Потерпи минуточку, Дерри, сейчас я тебе помогу.

Она нашла маленький пакетик. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой.

Через несколько минут Филлипс вернулся с сиделкой.

— Сэр Джон собирается произвести осмотр больного, — тихо сказала сиделка Грэхем, обращаясь к Рут. — Если вы не возражаете, подождите вместе с леди О'Каллаган за дверью.

— Я вас не задержу, — сказал Филлипс и открыл дверь.

Рут, рассеянно и виновато посмотрев на брата, схватила свою сумку и выскочила из комнаты.

О'Каллаган снова впал в беспамятство. Сиделка Грэхем обнажила его живот, и Филлипс своими длинными пальцами исследователя принялся нажимать: здесь — и здесь — и здесь. Глаза его были закрыты, а мозг, казалось, переместился в кончики пальцев.

— Достаточно, — сказал он вдруг. — Похоже на перитонит. Он очень плох. Я предупредил, что мне может понадобиться операционная.

Сестра накрыла пациента и, в ответ на кивок Филлипса, впустила обеих женщин. Филлипс повернулся к леди О'Каллаган, но не смотрел на нее.

— Следует немедленно сделать операцию, — сказал он. — Вы разрешите мне найти Сомерсета Блэка?

— А вы, сэр Джон? Разве не вы сами?

Филлипс отошел к окну и уставился на улицу.

— Вы хотите, чтобы оперировал я? — произнес он наконец.

— Разумеется. Я знаю, что обычно хирурги не любят оперировать своих Друзей, но если только вам не очень… я надеюсь… я умоляю вас провести операцию.

— Хорошо.

Он вернулся к пациенту.

— Сиделка, — сказал он, — скажите, чтобы нашли доктора Томса, он в клинике. Пусть его предупредят, что может потребоваться операция. Позвоните доктору Грею и распорядитесь насчет анестезии. Я сам с ним поговорю. Скажите операционной сестре, что я готов оперировать, как только они будут готовы. Теперь, леди О'Каллаган, будьте добры оставить пациента. Сиделка Грэхем покажет вам, где подождать.

Сиделка открыла дверь, и все остальные отошли от кровати. На пороге они остановились, услышав сдавленный крик. Они обернулись и посмотрели на постель. Дерек О'Каллаган открыл глаза и, словно загипнотизированный, уставился на Филлипса.

— Не надо… — выдохнул он. — Не давайте…

Губы его конвульсивно задергались. С них сорвался странный хнычущий звук. Секунду или две он пытался что-то сказать, но потом голова его упала на подушку.

— Пойдемте, леди О'Каллаган, — мягко сказала сиделка. — Видите ли, он и сам не знает, что говорит.

В предоперационной две сиделки и сестра готовились к операции.

— И еще не забудьте, — сказала сестра Мэриголд, которая была еще и старшей сестрой клиники, — что сэр Джон любит, чтобы инструменты лежали на лотке. Он не любит, чтобы их ему подавали.

Она накрыла лоток с инструментами, а Джейн Харден отнесла его в операционную.

— Это огромная ответственность для хирурга, — продолжала сестра словоохотливо, — оперировать такого больного. Если бы с сэром Дереком О'Каллаганом что-нибудь случилось, для страны это была бы страшная катастрофа. По-моему, это единственный сильный человек в правительстве.

Сиделка Бэнкс, женщина постарше своей начальницы, подняла глаза от автоклава.

— Самый большой тиран из всей банды, — неожиданно заметила она.

— Сиделка! Что вы сказали?!

— Мои симпатии в политике отнюдь не принадлежат сэру Дереку О'Каллагану, сестра, и мне наплевать, если об этом узнают.

Джейн Харден вернулась из операционной. Сестра Мэриголд бросила возмущенный взгляд на сиделку Бэнкс и сухо сказала:

— Вы проверили раствор гиосцина и ампулу с противовоспалительным, сиделка?

— Да, сестра.

— Господи, деточка, вы так побледнели… С вами все в порядке?

— Да-да, спасибо, — ответила Джейн и занялась стерильными бинтами.

Посмотрев на нее еще раз, старшая сестра снова накинулась на Бэнкс:

— Разумеется, сиделка, мы все знаем, что вы — большевичка. И все же нельзя отрицать величие, когда оно есть. А сэр Дерек, на мой взгляд, человек по-настоящему великий.

— Потому-то он еще больший дьявол, чем все остальные, — объявила сиделка Бэнкс весьма ядовито. — С тех пор как он занял свой пост, он успел натворить убийственных дел. Посмотрите только на этот закон о временной занятости, принятый в прошлом году. Он несет прямую ответственность за каждую смерть от недоедания и истощения, которая приключилась за последние десять месяцев. Он враг пролетариата. По-моему, с ним надо было бы обращаться как с самым обыкновенным убийцей или, еще того хуже, маньяком-убийцей. Его надо проверить на предмет здоровой психики. В его роду были сумасшедшие. Все знают, что папаша у него был чокнутый. Вот что я думаю о вашем Дереке О'Каллагане, титул которого куплен на кровавые деньги, — сказала Бэнкс, громыхая стерильными лотками.

— Тогда, может быть, — голос сестры Мэриголд был зловеще спокойным, — может быть, вы объясните, что вы тут делаете, работая на сэра Джона Филлипса? Может быть, и его титул был куплен на кровавые деньги?

— Пока эта гнилая система правления еще не рухнула, надо же на что-то жить! — туманно ответила сиделка Бэнкс. — Но это не навеки, и я первая выйду вперед, когда придет час. О'Каллагану придется уйти, а с ним и его партии буржуев-кровопийц. Если бы он ушел прямо сейчас, для народа это было бы замечательно. Вот, сестра!

— Было бы куда лучше, если бы ушли вы, сиделка Бэнкс, и, будь у Меня еще одна свободная операционная сиделка, вы бы и ушли. Мне стыдно за вас. Вы смеете так говорить о пациенте… о чем вы только думаете!

— Что поделать, если кипит мой разум возмущенный! И кровь тоже!

— Что-то уж слишком кровожадные у вас речи…

С видом человека, вынужденного замолчать, но не побежденного, Бэнкс выкатила столик со шприцами и повезла его в операционную.

— Право, сиделка Харден, — сказала сестра Мэриголд, — мне стыдно за эту женщину. Какая мстительность! Ей не следует тут работать. Можно подумать, она готова… — Старшая сестра осеклась, придя в ужас от собственных мыслей.

— Ничего… подобного, — сказала Джейн. — Я и то могу причинить ему больше вреда, чем она.

— И это весьма ничтожная вероятность, — доброжелательно сказала старшая сестра, — должна сказать, сиделка Харден, что у меня очень давно не было такой хорошей операционной сиделки. Это действительно комплимент с моей стороны, милая, потому что я очень привередлива. Мы готовы? Да! А вот и доктора.

Джейн убрала руки за спину и вытянулась, как по стойке смирно. Сестра Мэриголд встала в позу спокойной готовности. Сиделка Бэнкс на миг показалась в дверях, что-то вспомнила и вернулась в операционную.

Вошел сэр Джон Филлипс, а следом за ним его ассистент Томс и анестезиолог. Томс был краснолицым толстяком, который старательно острил. Доктор Робертс — тощим человеком с волосами песочного цвета и неодобрительным взглядом. Он снял и протер очки.

— Готовы, сестра? — спросил Филлипс.

— Абсолютно, сэр Джон.

— Наркоз будет давать доктор Робертс. Доктор Грей занят. Нам повезло, что мы сумели вас поймать в такой экстренной ситуации, Робертс.

— Я счастлив помочь, — сказал Робертс. — В последнее время мне приходится частенько заменять Грея. Работать под вашим руководством, сэр Джон, всегда почетно и весьма поучительно.

Он говорил странно официальным тоном, словно сперва взвешивал каждую фразу и только потом преподносил ее собеседнику.

— Могу ли я взглянуть на пост анестезиолога, прежде чем мы начнем?

— Разумеется.

Снова появилась воинственная Бэнкс.

— Сиделка Бэнкс, — скомандовала сестра, — идите с доктором Робертсом на пост анестезиолога.

Доктор Робертс поморгал глазами, уставившись на Бэнкс, и пошел следом за ней.

Сэр Джон пересек операционную и подошел к маленькому белому эмалированному столику со всевозможными приспособлениями для подкожных и внутривенных вливаний. Там лежали три шприца, каждый в лотке со стерильным раствором. Два шприца были обычного размера, Хорошо знакомые непосвященным. Размер третьего шприца наводил на мысль о ветеринарии. Маленькие шприцы были рассчитаны на два кубика, а в большой могло войти раз в пятнадцать больше. Ампула, пузырек, маленькая мензурка и лоток тоже стояли на столе. На пузырьке была этикетка: «Раствор гиосцина 0,25 %. Пять минимов содержат 1/100 грана»[2]. Пометка на ампуле гласила: «Противостолбнячная сыворотка (концентрированная)». Еще один лоток был наполнен дистиллированной водой.

Филлипс вытащил из кармана маленький футляр для шприцев, откуда вынул крохотную трубочку с надписью «Гиосцин. 1/100 грана». Увидеть содержимое трубочки, полностью оклеенной этикеткой, было очень трудно. Он вытащил пробку, внимательно посмотрел внутрь, отложил трубочку и вытащил из футляра точно такую же. Пальцы хирурга двигались неуверенно, словно мысли его были заняты совершенно другим. Наконец он взял один из маленьких шприцев, наполнил его дистиллированной водой и выпустил содержимое в мензурку. Затем он бросил туда же таблетку гиосцина, размешал иглой шприца и, наконец, вытягивая плунжер, втянул раствор в шприц.

В операционную вошел Томс со словами:

— Нам пора мыться, сэр.

Он взглянул на стол.

— Ну и ну! — воскликнул Томс. — Две трубочки! Велика честь для него.

— Одна оказалась пустой. — Филлипс машинально взял ее и положил обратно в футляр.

Томс посмотрел на шприц.

— Вы что-то уж очень много воды используете, — заметил он.

— Так и есть, — сухо ответил Филлипс.

Взяв с собой шприц, он вышел из операционной на пост анестезиолога. Томс с беспечным видом, какой бывает у людей, намеренно игнорирующих то, что их одернули, остался в операционной, рассеянно глядя на столик. Через несколько минут он присоединился к остальным в предоперационной. Филлипс вернулся из анестезиологической.

Джейн Харден и сестра Мэриголд помогали хирургам превратиться в простерилизованных роботов. Через несколько минут предоперационная превратилась в суровую композицию белизны, стали и бурой резины. В абсолютной белизне есть нечто очень красивое, но и что-то отталкивающее. Это отрицание цвета, выражение холода, эмблема смерти. В белом гораздо меньше чувственного удовольствия, чем во всех остальных Цветах, больше намека на нечто жуткое. Хирург в его белом халате, когда живое тепло его рук скрыто скользкой холодной резиной, а цвет волос — белой шапочкой, больше похож на символ модернистской скульптуры, чем на живое существо. Для непосвященного он скорее жрец в священных одеяниях, ужасающая и завораживающая воображение фигура.

— Видели новый спектакль в «Палладиуме»? — спросил Томс. — Вот сволочная перчатка! Сестра, дайте другую.

— Нет, не видел, — ответил сэр Джон Филлипс.

— Такая одноактная пьеса. Предоперационная в частной лечебнице. Знаменитый хирург должен оперировать человека, который разбил ему жизнь и соблазнил его жену. Вопрос в том, зарежет он его или нет. В общем, балаган. Дикая чушь, по-моему.

Филлипс медленно повернулся и уставился на него. Джейн Харден издала сдавленный крик.

— Что такое, сиделка? — спросил Томс. — Вы видели этот спектакль? Ну-ка, давайте сюда перчатку.

— Нет, сэр, — пробормотала Джейн. — Я его не видела.

— Очень здорово поставлено, и кто-то проконсультировал их насчет технической стороны дела, но вообще-то ситуация очень надуманная. Я пойду пока посмотрю… — Он вышел в операционную, продолжая что-то говорить, а немного спустя позвал старшую сестру, которая последовала за ним.

— Джейн, — тихо произнес Филлипс.

— Да?

— Это… это очень странная штука.

— Может быть, рука Немезиды, — проговорила Джейн Харден.

— Что вы хотите этим сказать?

— Нет, ничего, — сказала она устало. — Только все очень напоминает греческую трагедию, правда? «Рок отдает в наши руки врага». Мистер Томс посчитал бы эту ситуацию надуманной.

Филлипс медленно вымыл руки в тазу с дистиллированной водой.

— Ведь я ничего не знал про эту его болезнь, — сказал он. — Я только что приехал из клиники Святого Иуды и чисто случайно оказался в тот момент на месте. Попытался было избежать этой операции, но его жена настояла, чтобы оперировал я. Видимо, она не имеет ни малейшего понятия, что мы… поссорились.

— Она вряд ли могла знать, почему вы поссорились с ним…

— Я бы что угодно отдал, лишь бы в этом не участвовать… что угодно.

— И я тоже. Как, по-вашему, я должна себя чувствовать?

Филлипс выжал воду из перчаток и повернулся к ней, держа руки перед собой на весу. Выглядел он комично и немного жалко.

— Джейн, — прошептал он, — вы не измените своего решения? Я так вас люблю.

— Нет, — ответила она. — Нет. Я презираю его. Я не желаю больше его видеть, но, пока он жив, я не могу выйти за вас замуж.

— Не понимаю я вас, — тяжело сказал он.

— Я сама себя не понимаю, — отозвалась Джейн, — так как же вы меня поймете?

— Я буду снова и снова… просить вас выйти за меня замуж.

— Ничего не получится. Понимаю, я выгляжу странной, но пока он жив… я его раба.

— Это безумие — после того, как он обошелся с вами. Он бросил вас, Джейн.

Она резко рассмеялась:

— О, да. Все вполне соответствует викторианским традициям. Я — «падшая женщина», сами знаете!

— Что ж, пусть будет согласно викторианским традициям, тогда дайте мне «сделать вас порядочной женщиной».

— Послушайте, — вдруг сказала Джейн, — постараюсь быть честной с вами. Я хочу сказать, что попробую объяснить вещи необъяснимые и весьма унизительные. Я сказала ему, что хочу быть сама себе хозяйкой, испытать все, что возможно, и все такое прочее. Я обманула себя саму, да и его тоже. В глубине души я знала, что я просто дурочка, которая потеряла и голову, и сердце. Потом, когда все было кончено, я поняла, как мало это значило для него и как много для меня. Я знала, что мне следовало бы поддержать правила игры, пожать ему руку и остаться друзьями, и все такое. Так вот… я не смогла. Моя гордость хотела поступить именно так, но я сама — не смогла. Это все очень банально и грустно. Я, как говорится, люблю и ненавижу его в одно и то же время. Мне хотелось удержать его рядом с собой, я знала, что у меня нет никаких шансов, и мне хотелось сделать ему больно. Я так и сказала ему об этом в письме. Это кошмар, и он по-прежнему продолжается. Ну вот! Не нужно снова возвращаться к этой теме. Оставьте меня в покое, чтобы я, как могу, справилась с этим.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Тише: кто-то идет.

Вернулись Томс и Робертс и принялись мыться. Потом Робертс отправился давать наркоз. Филлипс стоял и смотрел на своего ассистента.

— И какой конец был у пьесы? — вдруг спросил он.

— Что-что? А-а-а… Вы о том разговоре… Пьеса оставляет зрителя в неведении. Вам предлагается самому угадать, умер ли пациент под наркозом или хирург его прикончил. Собственно говоря, при таких обстоятельствах никто не мог бы с уверенностью сказать, что именно произошло. А что, вы хотите попробовать этот метод на нашем министре внутренних дел? Я думал, вы с ним в приятельских отношениях.

Маска на лице Филлипса сморщилась, словно он улыбался под ней.

— Учитывая все обстоятельства, — проговорил он, — мне кажется, это искушение.

Он услышал за спиной какой-то шорох и, обернувшись, увидел, что сиделка Бэнкс неотрывно смотрит на него от дверей операционной. За ее спиной появилась сестра Мэриголд и, сказав ледяным тоном: «Позвольте, сиделка…», прошла в дверь.

— Сестра, — отрывисто сказал Филлипс, — я, как всегда, сделал укол гиосцина. Если обнаружим перитонит, в чем я не сомневаюсь, нужно будет сделать вливание сыворотки.

— Разумеется, я помню про гиосцин, сэр Джон. Я поставила аптечный раствор на столик, но видела, что вы приготовили свой.

— Да, аптечный раствор нам не понадобится. Я всегда пользуюсь собственными препаратами, чтобы быть уверенным в правильной дозировке. Мы все готовы?

Он направился в операционную.

— По-моему, — сказала сестра Мэриголд, — для простых смертных и аптечный раствор хорош.

— Предосторожность никогда не помешает, сестра, — добродушно уверил ее Томс. — Гиосцин — щекотливая штука, знаете ли.

В предоперационную просочилась тошнотворная вонь эфира.

— Должна сказать, что не совсем понимаю, почему сэр Джон так любит давать гиосцин.

— Это экономит наркоз, к тому же после операции притупляется боль. Я и сам им пользуюсь, — важно добавил Томс.

— Какова обычная доза, сэр? — вдруг спросила сиделка Бэнкс.

— От одной до двух сотых грана, сиделка.

— Так мало!

— Да, конечно. Минимальную смертельную дозу я вам сказать не могу — она индивидуальна. Но четверть грана прикончит кого угодно.

— Четверть грана! — задумчиво сказала сиделка Бэнкс. — Подумать только!

Глава 4

Послеоперационная

Четверг, одиннадцатое. Вечер


Сэр Джон ожидал пациента в операционной.

Старшая сестра, Джейн и сиделка Бэнкс вошли вместе с Томсом. Они встали возле стола, группа закутанных и невыразительных роботов. Все молчали. Послышался скрип колесиков. Появилась каталка, за которой шагали доктор Робертс и сестра-анестезистка. Доктор Робертс придерживал маску на лице своего пациента. На каталке лежало тело министра внутренних дел. Пока они перекладывали его на стол, министр вдруг невнятно и очень быстро забормотал: «Не сегодня, не сегодня, не сегодня, черт побери!»

Анестезистка ушла.

Вонь эфира окутала стол. Доктор Робертс подкатил свой наркозный аппарат, состоящий из цилиндров со сжатыми газами в металлической раме и очень похожий на гигантский судок для масла и уксуса. Поперек груди пациента поставили низенькую ширму, чтобы отсечь от анестезиолога все постороннее. Томс с любопытством поглядел на пациента.

— А приметный мужик, ничего не скажешь, — весело заметил он. — Любопытная форма головы. Робертс, что вы о нем скажете? Вы на этом вроде как собаку съели, а? Я тут пару дней назад прочел вашу книжку. В его генеалогическом древе есть пара безумных веточек, правда? Его папаша вроде как был не в себе?

Робертс был глубоко шокирован.

— Это так, — сухо сказал он, — но вряд ли можно ожидать, чтобы свидетельство наследственного безумия было четко выражено в лицевой структуре, мистер Томс.

Сестра прикрыла живот больного стерильными полотенцами. Когда голова оказалась за ширмой, пациент перестал быть человеком и превратился всего лишь в операционное поле, расположенное на столе.

Сэр Джон взял скальпель и сделал первый надрез.

— Перитонит как миленький, — сказал чуть позже Томс. — При-вет! — добавил он чуть погодя. — Прорыв аппендикса. Ну, он постарался.

— Вот вам и объяснение приступам боли, — буркнул Филлипс.

— Разумеется, сэр. Удивительно, что он еще был на ногах — вы только посмотрите…

— Экая гадость, — сказал Филлипс. — Черт вас возьми, сестра, вы оглохли?! Я же сказал: корнцанг.

Сестра Мэриголд слегка вскинулась и издала укоризненное покашливание. Воцарилось молчание. Пальцы сэра Джона работали нервно, пытливо, с осторожной уверенностью.

— Пульс слабеет, сэр Джон, — вдруг сказал Робертс.

— Да? Посмотрите-ка, Томс.

— Пульс неважный.

— В чем дело, Робертс? Что с пульсом?

— Довольно слабый. И вид больного мне не нравится. Камфару, сиделка.

Сиделка Бэнкс наполнила второй шприц и принесла его.

— Немедленно укол, сиделка.

Укол был сделан.

— Сыворотку, — буркнул Филлипс.

— Сыворотку, сиделка Харден, — прошептала сестра.

Джейн подошла к столику. Замешкалась.

— Ну, где же сыворотка? — нетерпеливо спросил Филлипс.

— Сиделка! — сердито окликнул Томс. — Что вы делаете!

— Простите… но мне…

— Большой шприц, — сказала сиделка Бэнкс.

— Хорошо, — очень слабо откликнулась Джейн Харден.

Она наклонилась над столом.

Филлипс заканчивал зашивать разрез.

— Сиделка, — повторил Томс, — принесете вы наконец сыворотку?! Что с вами такое?

На носу у него появилась большая дрожащая капля пота. Сестра Мэриголд смерила ее опытным взглядом и вытерла куском марли.

Джейн неуверенным шагом подошла к столу, неся поднос. Филлипс выпрямился и стоял, глядя на шов. Томс наложил повязку и сделал укол.

— Ну ладно, — сказал он, — дело сделано. Очень скверный случай. Он здорово запустил свой аппендицит.

— Да, наверное, — медленно ответил Филлипс. — Я встречался с ним вчера вечером и понятия не имел, что он болен. Совершенно никакого понятия.

— Как его состояние теперь, Робертс? — спросил Томс.

— Не слишком блестяще.

— Ну ладно… в постель его, — сказал Филлипс.

— И уберите поднос, — раздраженно бросил Томс, обращаясь к Джейн, которая по-прежнему стояла возле него.

Она повернула голову и посмотрела в глаза Филлипсу. Он отвел глаза и отошел. Джейн повернулась к столику. Шаги ее стали неровными. Она остановилась, покачнулась и рухнула на кафельный пол.

— Господи, что еще эта девица затеяла?! — завопил Томс.

Филлипс в несколько шагов пересек операционную и остановился, глядя на нее сверху вниз.

— Обморок, — сказал он сквозь маску.

Он посмотрел на свои запачканные кровью перчатки, стянул их и встал на колени возле Джейн. Сестра Мэриголд зацокала языком и закудахтала, как перепуганная курица, потом позвонила в колокольчик. Сестра Бэнкс глянула на нее, затем помогла Томсу прикрыть больного простыней и переложить его на каталку. Доктор Робертс даже не поднял глаз. Он наклонился над пациентом, сосредоточенно глядя на него. Пришли две сиделки.

— Сиделка Харден упала в обморок, — кратко сказала старшая сестра.

Джейн подняли и поставили на ноги. Она открыла глаза и оглядела всех бессмысленным взором. Ее вывели, почти вынесли из операционной.

Пациента увезли.

Филлипс вышел в предоперационную, а за ним следом — Томс.

— Ну, сэр, — весело заметил Томс, — по-моему, сегодня все наоборот. Вы, как правило, самый свирепый член операционной бригады, а сегодня — ни дать ни взять кроткий голубок. А я обругал бедную девушку до обморока. Мне очень жаль. По-моему, ей было не по себе все время операции.

— Возможно, — сказал Филлипс, открывая кран.

— Весьма сожалею. Она славная девушка и хорошая медсестра. И привлекательная к тому же. Интересно, она помолвлена?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Томс постоял с полотенцем в руке, с любопытством глядя на своего патрона. Сэр Джон невозмутимо и методично мылся.

— Неприятная штука оперировать собственных друзей, а? — осмелился заговорить Томс после недолгой паузы. — И притом такой выдающийся друг. Господи, кругом столько джентльменов с весьма большевистскими настроениями, которые не станут плакать и убиваться, если О'Каллаган помрет! Я вижу, вам это нелегко далось, сэр. Я никогда раньше не замечал, чтобы у вас хоть сколько-нибудь дрожали руки.

— Мой дорогой Томс, с моими руками все в порядке.

— Э-э-э… простите.

— Ничего страшного, — Филлипс снял халат и шапочку и причесался. — Но вы совершенно правы, — сказал он неожиданно, — мне операция не понравилась.

Томс добродушно ухмыльнулся и сочувственно посмотрел на Филлипса.

Дверь открылась, и вошел доктор Робертс.

— Я только что заглянул в текущие записи в истории болезни, — начал он. — Состояние пациента внушает тревогу. На тот момент вливание камфары помогло, но пульс пока неудовлетворительный. — Робертс нервно переводил глаза с одного хирурга на другого и протирал очки. — Должен признаться, мне не по себе, — сказал он. — Это же… это же такой важный пациент.

— Все пациенты важны, — ответил Филлипс.

— Разумеется, сэр Джон. Я хотел только сказать, что мое повышенное беспокойство объясняется высоким социальным положением пациента.

— Господи, вы разговариваете как пишете, Робертс, — шутливо прокомментировал Томс.

— Как бы там ни было, — продолжал Робертс, с сомнением поглядев на толстячка, — как бы там ни было, я очень беспокоюсь.

— Сейчас приду и осмотрю его, — ответил Филлипс. — Могу понять вашу тревогу. Томс, идемте-ка лучше с нами.

— Сию минутку, сэр.

— В его состоянии есть нечто трудно предсказуемое, — проговорил Робертс.

Он углубился в детали. Филлипс внимательно слушал.

Томс бросил в зеркало самодовольный взгляд.

— Я готов. — Он повернулся к Робертсу. — Какой у вас чудной стетоскоп, Робертс, — заметил он игриво.

Робертс с гордостью поглядел на свой стетоскоп. Это был старинный инструмент в форме деревянной трубки с толстой средней частью, украшенный зарубками.

— Я не променял бы его на самую последнюю новинку в этой области, мистер Томс, — сказал Робертс.

— Он похож на спиртомер. А зачем тут зарубки?

Робертс смутился. Он сконфуженно посмотрел на Филлипса.

— Боюсь, вы сочтете меня очень тщеславной личностью, — пробормотал он робко.

— Ну же, — сказал Томс. — Валяйте, говорите! Это что, пациенты, которых вы прикончили, или миллионеры, которым вы давали наркоз?

— Нет, ни то ни другое. Собственно говоря, это своего рода мерка. Зарубки — это случаи операций у пациентов с тяжелыми сердечными заболеваниями, которым я успешно давал наркоз.

Томс расхохотался, а Робертс покраснел, как школьник.

— Вы готовы? — холодно спросил Филлипс.

Они вышли вместе.

В операционной сестра Мэриголд, сиделка Бэнкс и сиделка, пришедшая подменить Харден, убирали и готовились к следующей операции, экстренной бронхоскопии, которую должен был проводить специалист-отоларинголог. Джейн отвели в общежитие медсестер.

— Две срочные операции за вечер! — воскликнула важно старшая сестра. — Не скажешь, что мы тут бездельничаем. Сколько времени, сиделка?

— Шесть тридцать пять, — ответила Бэнкс.

— Что такое с Харден, сестра? — спросила подменившая сиделка.

— Честное слово, не знаю, — откликнулась сестра Мэриголд.

— Зато я знаю, — мрачно сказала сиделка Бэнкс.

Сестра Мэриголд бросила на нее взгляд, в котором любопытство боролось с сознанием ее высокого ранга. Достоинство победило. К счастью, подменившая сиделка была свободна от условностей.

— Ну-ка, Бэнкс, — потребовала она, — выкладывай! Почему Харден хлопнулась в обморок?

— Она была знакома с пациентом.

— Что?! Она знала сэра Дерека О'Каллагана? Харден?

— Ну да! Их родители были соседями в Дорсете, разве ты не знаешь, — принялась кривляться Бэнкс, передразнивая, как она считала, манеру разговора помещиков-землевладельцев.

От крахмального халата сестры Мэриголд, казалось, исходили волны осуждения.

— Сиделка Харден родом из очень приличной семьи, — сказала она наставительно новенькой сиделке.

— Ох-ох, про-осто у-ди-ви-и-ительно приличной, — издевалась Бэнкс. — Ну да, она была знакома с О'Каллаганом. Могу сказать, что с месяц назад он оказался самым беспринципным из всех тори, а она из-за этого просто взбесилась! И потом все мне рассказала.

— Большое спасибо, сиделка Бэнкс, достаточно, — ледяным тоном сказала сестра Мэриголд. — Операционная не место для политики. Мне кажется, мы готовы. Я хотела бы переговорить с доктором по поводу этого больного.

Она вышла из операционной, шурша накрахмаленным халатом.

— Ну и нервы у тебя, Бэнкс, — сказала вторая сиделка. — Как ты отважилась так говорить про сэра Дерека! Мне кажется, он такой красивый на фотографиях.

— Тебе кажется, что если у него физиономия как у Конрада Вейдта, то он подходит на роль правителя народа, человека, который может диктовать законы. Типично буржуазное невежество и тупость! Однако он последний из представителей этого типа и первым падет, когда настанет Заря.

— О чем это ты?

— Я-то знаю, о чем я!

— Ну а я нет. Что такое эта Заря?

— Заря Великого Дня Пролетариата.

— Это что Такое? Нет, Бэнкс, не лезь в бутылку, мне правда хочется знать.

— Узнаешь, — пообещала Бэнкс. — И очень скоро.

В дверях появился отоларинголог и вопросил, готовы ли они его принять. Через десять минут в операционную вкатили больного ребенка, и снова над столом поднялись пары наркоза. Через десять минут ребенка забрали. Отоларинголог насвистывал, когда мылся после операции. Потом он просунул в операционную голову, заметил: «Нет грешникам покоя, сиделка!» — и убрался восвояси.

Обе женщины молча работали. Сиделка Бэнкс о чем-то мрачно думала.

— Эге, — сказала новенькая, — там, кажется, Фипс ворчит на лестнице. (Кличку Фипс медперсонал дал сэру Джону Филлипсу.) И еще Томс-и-Джерри. Интересно, как он там. Сэр Дерек, я хочу сказать.

Сиделка Бэнкс не отвечала.

— Мне кажется, тебе все равно.

— Нет, что ты, меня это как раз очень даже интересует.

Голоса стали громче, но ни одна из сиделок не могла разобрать, о чем шла речь. Они стояли очень тихо, напряженно прислушиваясь.

Потом послышалась оживленная беготня. К разговору присоединился женский голос.

— Это кто? — спросила новенькая.

— По голосу вроде Мэриголд, — сказала Бэнкс. — Господи, как меня бесит эта женщина!

— Ш-ш-ш… Интересно, в чем там дело?

Голос сэра Джона Филлипса перекрыл остальные.

— Мне лучше самому этим заняться, — сказал он.

— Фипс, похоже, здорово перетрусил, — выдохнула новенькая.

— Да, — отчетливо произнес Томс. — Да.

Раздался звук торопливых шагов. Потом дверь в операционную вдруг распахнулась и особая сиделка О'Каллагана влетела туда пулей.

— Какой ужас! — выкрикнула она. — Господи, какой ужас!

— Что такое? Что с тобой?

— Он умер… сэр Дерек О'Каллаган умер!

— Сиделка! — Новенькая, проглотив слова, уставилась на нее.

— Честное слово, просто ужасно, — сказала сиделка Грэхем. — Теперь там леди О'Каллаган — она хотела, чтобы ее оставили с ним наедине. Я почувствовала, что просто обязана кому-нибудь рассказать!

Наступила мертвая тишина, а затем, словно по команде какого-то внутреннего голоса, обе они обернулись и уставились на Бэнкс.

Та стояла, запрокинув голову и опустив руки по швам. Глаза ее сияли, а губы судорожно подергивались.

— Бэнкс! — воскликнула новенькая. — Бэнкс! Как вы можете себя так вести?! Мне кажется, вы довольны, что он умер!

— Если бы я не скинула изношенные цепи религии, — ответила Бэнкс, — я бы сказала: «Славьте Господа, ибо он сокрушил Врагов наших».

— Вы просто мерзкая старая ведьма, — сказала сиделка Грэхем и вышла из операционной.

Глава 5

Леди Каллаган настаивает

Пятница, двенадцатое. Вторая половина дня


— Леди О'Каллаган, мне очень неудобно вас беспокоить, но нельзя ли мне поговорить с вами?

Рональд Джеймсон умолк и виновато посмотрел на вдову своего покойного патрона. Черный цвет очень шел ей. Волосы ее — он так и не определил для себя, платиновая она блондинка или золотистая, — казалось, были причесаны раз и навсегда. Руки, тонкие, изящные, свободно лежали на матовой ткани платья. Светло-голубые глаза под тяжелыми веками смотрели на него с вежливой отстраненностью.

— Да, — сказала она рассеянно. — Зайдите ко мне в комнату, мистер Джеймсон.

Секретарь последовал за ней в эту обитель ледяной элегантности. Она неторопливо села спиной к свету.

— Да, — повторила она. — Присядьте, мистер Джеймсон.

Рональд нервно пробормотал: «Большое спасибо» — и сел на самый неудобный стул.

— Я только что из Парламента, — начал он. — Премьер-министр принял меня в кабинете. Он ужасно расстроен из-за… из-за вчерашнего. И он просил меня передать вам… что он полностью в вашем распоряжении, если что-нибудь понадобится…

— Как любезно с его стороны, — сказала она.

— Разумеется, он очень обеспокоен относительно закона… Закона об анархии, над которым работал сэр Дерек, вы знаете, о чем я говорю. Работа должна продолжаться, понимаете… и эта трагедия очень усложнила дело… — он снова умолк.

— Да, понимаю.

— Речь идет о личных бумагах сэра Дерека. Без этих бумаг они ничего не могут сделать. Я сказал им, что придется подождать, пока… до послезавтра… но премьер-министр считает это дело настолько важным и срочным, что находит нужным немедленно ознакомиться с этими документами. Мне кажется, они должны находиться в письменном столе в кабинете, но, конечно, я счел своим долгом спросить вашего разрешения, прежде чем что-либо сделать.

Леди О'Каллаган так долго медлила с ответом, что секретарю стало окончательно не по себе. В конце концов, глядя на свои руки, скромно сложенные на коленях, она проговорила:

— Этот закон… касается и тех, кто его убил?

Джеймсон был настолько ошеломлен этим поразительным вопросом, что не сумел найти ответа. Он был весьма светским юношей, умеющим вести себя в любых обстоятельствах, но ее невероятное предположение застало его врасплох.

— Боюсь, я не… вы хотите сказать… право, леди О'Каллаган, уж не считаете ли вы… — дальше он продолжать не мог.

— Именно так, — сказала она спокойно. — Я совершенно уверена, что его убили.

— Но — кто?

— Эти люди. Анархисты, правильно? Они угрожали моему мужу убийством. По-моему, они свою угрозу выполнили. Как я понимаю, закон направлен на то, чтобы подавить деятельность этих людей. Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы этот закон был принят.

— Спасибо, — глупо и невпопад ответил Джеймсон.

— Хорошо. Это все, мистер Джеймсон?

— Но, леди О'Каллаган… пожалуйста… вы что, подумали… честное слово, вы меня просто поразили. Это ужасная мысль. Ведь, право, врачебное заключение совершенно ясно! У сэра Дерека был острый перитонит.

— Сэр Джон Филлипс сказал, что операция прошла успешно. Сэр Дерек был отравлен.

— Острым перитонитом и прорвавшимся аппендиксом. Честное слово, я не могу представить себе ничего другого. Как могли его отравить намеренно?

— В одном из писем ему угрожали отравить его. Помните, в прошлый понедельник.

— Но очень многие ведущие политики получают письма подобного рода. И ничего никогда не случается. Простите меня, леди О'Каллаган, но я уверен, что вы страшно ошибаетесь. Как его вообще могли отравить? Это… это невозможно. Умоляю вас, не расстраивайте сами себя. — Рональд смущенно и неуверенно посмотрел на ее спокойное лицо. — Я уверен, что вы абсолютно ошибаетесь, — неловко закончил он.

— Пойдемте в его комнату, — прошептала она и, не говоря больше ни слова, провела его в Кабинет О'Каллагана.

Они отперли письменный стол, она села и стала смотреть, как Рональд просматривает бумаги в верхних ящиках стола.

— В ящиках слева, — пояснил секретарь, — хранились личные письма, ко мне они не имеют никакого отношения.

— Ящики придется все равно открыть. Я это сделаю.

— Разумеется. Вот одно из угрожающих писем… тут их много… По-моему, они все тут. Я хотел показать их главному инспектору Аллейну из Ярда. Но сэр Дерек не позволил мне этого сделать.

— Покажите мне.

Он дал ей связку писем и вернулся к своим ящикам.

— Вот его заметки, — наконец сказал он.

Леди О'Каллаган не ответила. Джеймсон взглянул на нее и был потрясен, увидев, какие внутренние переживания отражались на ее лице. У нее был мстительный и злобный вид.

— Вот то письмо, о котором я говорила, — сказала она. — Вы сами видите, что они грозились его отравить.

— Да. Понимаю.

— Вы по-прежнему мне не верите, мистер Джеймсон?

— Простите. Боюсь, что нет.

— Я буду настаивать на проведении расследования.

— Расследования? О боже! — невольно вырвалось у Рональда. — Я хочу сказать… на вашем месте я не стал бы настаивать, леди О'Каллаган. Это… у нас нет никаких оснований для этого.

— Вы сегодня отвезете эти бумаги премьер-министру?

— Да.

— Тогда скажите ему, пожалуйста, о том, что я собираюсь делать. Можете обсудить это с ним. Я же пока что просмотрю личную корреспонденцию. У вас есть ключи от этих ящиков?

Рональд вытащил связку ключей из письменного стола и неохотно отдал ей.

— Когда вы должны увидеться с премьер-министром?

— В три часа.

— Сейчас только половина третьего. Пожалуйста, зайдите ко мне перед уходом.

Он оставил ее, когда она подбирала ключ к нижнему ящику.

Любому, кто поинтересовался бы и стал наблюдать за ним, — например, Нэшу, — Рональд Джеймсон показался бы очень расстроенным. Он поднялся к себе в спальню, принялся бесцельно ходить по комнате, выкурил три сигареты и сел на кровать, уставившись, словно в трансе, на гравюру, которая висела над туалетным столиком. Наконец он посмотрел на часы, спустился вниз, взял шляпу и зонтик и вернулся в кабинет.

Леди О'Каллаган сидела за письменным столом. Перед ней аккуратными стопками были сложены письма. Когда вошел секретарь, она не повернула головы. Ее остановившийся взгляд был устремлен на бумагу, которую она держала в руках. Джеймсон с изумлением понял, что она все это время так и сидела — совсем как он наверху в своей спальне. Лицо у нее всегда было бледным — она не пользовалась румянами, — но теперь, как ему показалось, оно стало мертвенно-бледным. От крыльев носа к губам пролегли складки, как натянутые струны.

— Подойдите сюда, — сказала она тихо.

Он подошел и встал у стола.

— В тот вечер, неделю назад, вы сказали мне, что мой муж получил письмо, которое его расстроило. Это оно?

Рональд взглянул на письмо и отвел глаза.

— Я не видел того письма, — пробормотал он, — только конверт.

— Это тот самый конверт?

— Мне… мне кажется, да. Я не уверен.

— Прочтите.

С выражением крайнего отвращения на лице он прочел письмо. Это было письмо Джейн Харден.

«Если бы представилась такая возможность, — писала Джейн Харден, — я убила бы вас не колеблясь».

Рональд положил письмо на стол.

— Теперь прочтите вот это.

Второе письмо было от сэра Джона Филлипса. Филлипс написал его в лихорадочной ярости в тот вечер, когда вернулся домой после разговора с О'Каллаганом, и отправил по почте, прежде чем остыл и опомнился.


«Как я понял, Вы собираетесь сжечь за собой мосты и избежать ответственности, которую должен был бы чувствовать любой порядочный человек. Вы говорили о том, что пошлете Джейн чек. Она, разумеется, разорвет его или вернет Вам. Я не могу принудить Вас поступать как полагается, потому что тем самым я причиню еще больше вреда женщине, которой и так нанесено глубокое оскорбление. Однако предупреждаю Вас: держитесь от меня подальше. Во мне живет некий дьявол, с которым, как мне казалось, я покончил, но Вы его снова оживили. Мне кажется, я убил бы Вас с легкостью. Это Вам покажется преувеличением, но, поверьте мне, это еще мягко сказано.

Джон Филлипс».


— Вы видели это письмо? — спросила леди О'Каллаган.

— Никогда, — ответил Рональд.

— Вы видели подпись? Письмо написано человеком, который оперировал моего мужа.

— Да.

— Кто эта женщина — Джейн Харден?

— Честное слово, я не имею ни малейшего понятия, леди О'Каллаган.

— Вот как? Очевидно, она сиделка. Взгляните на адрес, мистер Джеймсон.

— Господи помилуй, — произнес Рональд. — Это же… Это та самая лечебница.

— Да. Мы отправили его на операцию в весьма странное место.

— Но…

— Будьте так любезны, возьмите эти письма с собой.

— Но, леди О'Каллаган, не могу же я показывать их П. М. — то есть премьер-министру!..

— Тогда мне придется сделать это самой. Разумеется, должно быть назначено расследование.

— Простите, но… вы сейчас прочитали эти письма и потрясены… однако, учитывая, что они подразумевают, вы обдумали, какое влияние их обнародование окажет на вас?

— Что вы хотите сказать? Какое потрясение? Вы полагаете, я не знала, что у него есть любовницы?

— Право, не знаю, — с несчастным видом проговорил бедняга Рональд.

— Разумеется, я все знала, — сказала она спокойно. — Но это, мне кажется, не имеет никакого отношения к тому вопросу, который мы обсуждаем. Я знаю, что его убили. Сперва я подумала, что это те… другие. — Она коротким жестом показала на аккуратную маленькую стопку писем на столе. — Теперь я узнала, что яростные враги были еще ближе. — Ее рука похлопала письма, лежавшие на коленях. — Его убили. Вероятно, эта сиделка или сэр Джон Филлипс. Возможно, они действовали сообща. Я потребую расследования.

— Расследования! Знаете ли, я очень сомневаюсь, что вам его разрешат.

— К кому нужно обратиться по этому вопросу?

— Нельзя ведь приказать провести расследование, — сказал уклончиво Рональд.

— А кто может это сделать, мистер Джеймсон?

— Ну… окружной коронер, наверное.

— Или полиция?

Рональд поморщился.

— Полагаю, да…

— Хорошо. Спасибо, мистер Джеймсон.

Рональд в панике ринулся в Парламент.

Леди О'Каллаган положила на маленькую стопку писем нефритовое пресс-папье и открыла телефонный справочник. Нужный номер был напечатан крупными буквами на первой странице. Она набрала цифры, и ей немедленно ответили.

— Это Новый Скотланд-Ярд? — спросила она, стараясь говорить безмятежным высоким голосом. — Говорит леди О'Каллаган. Покойный министр внутренних дел сэр Дерек О'Каллаган был моим мужем. Я хотела бы поговорить с кем-нибудь из вышестоящего начальства относительно смерти моего мужа. Нет, не по телефону. Может быть, кто-нибудь мог бы зайти ко мне? Если можно, немедленно. Благодарю вас.

Она повесила трубку и откинулась на спинку стула. Потом позвонила Нэшу, который вошел с видом образцового джентльмена в трауре.

— Нэш, — сказала она, — через десять минут Должен прийти офицер из Скотланд-Ярда. Это относительно похорон. Я хотела бы сама с ним поговорить. Если зайдет мисс О'Каллаган, скажите ей, что я не в состоянии ее принять. Офицера проводите сюда.

— Очень хорошо, миледи, — выдохнул Нэш и удалился.

Сесили О'Каллаган направилась в комнату, где лежал ее муж в ожидании последнего путешествия по Уайтхоллу. Она была католичкой, поэтому свечи, точно маленькие золотые перышки, горели в изголовье и изножье гроба. Большая комната была завалена цветами и пахла как тропический остров, но здесь было очень холодно. Монахиня из церкви, прихожанами которой были О'Каллаганы, стояла на коленях неподалеку от гроба. Она не подняла глаз, когда вошла леди О'Каллаган.

Вдова на миг встала на колени возле монахини, перекрестилась мелким рассеянным движением, а затем поднялась и стала пристально смотреть на своего мужа.

Дерек О'Каллаган выглядел внушительно. Тяжелые брови, черные волосы, выступающий нос и тонкий большой рот разительно выделялись на фоне мертвенной белизны лица. Скрещенные на груди руки послушно прижимали распятие к выпуклой груди. Его жена, почти такая же бледная, как и он, смотрела на него не отрываясь. Невозможно было понять, о чем она думает. Она просто смотрела на мертвое лицо. Где-то в доме открылась и закрылась дверь. Леди О'Каллаган отвернулась от катафалка и вышла из комнаты.

В вестибюле Нэш мрачно ждал, пока высокий полноватый мужчина отдаст ему шляпу и зонтик.

— Инспектор Фокс, миледи.

— Пройдите сюда.

Она провела инспектора в свой кабинет. Нэш зажег камин, и леди О'Каллаган протянула к огню свои тонкие руки.

— Пожалуйста, садитесь, — прошептала она.

Они сели друг напротив друга. Инспектор Фокс смотрел на нее с почтительным вниманием.

— Я попросила вас прийти для разговора, — начала она очень тихо, — поскольку считаю, что моего мужа убили.

Фокс с минуту молчал. Он сидел грузно, совершенно неподвижно, серьезно глядя прямо перед собой.

— Мне очень печально это слышать, леди О'Каллаган, — сказал он наконец. — Это очень серьезное дело.

Видимо, в искусстве недоговаривать леди О'Каллаган встретила достойного соперника.

— Разумеется, я не стала бы вызывать вас, если бы у меня не было вещественных доказательств, которые я могу вам представить. Как я понимаю, полиция находится в курсе деятельности особ, против которых был направлен закон об анархии?

— Мы знаем о них довольно много.

— Да. Мой муж получил множество угрожающих писем, которые, как полагают, исходили от этих людей. Я предлагала ему показать письма полиции, но он отказался.

— Нам сообщили об этом деле из других источников, — сказал Фокс.

— Может быть, от премьер-министра?

Фокс спокойно смотрел на нее, но молчал.

— Письма у меня здесь, — продолжила леди О'Каллаган через несколько секунд, — и мне бы хотелось, чтобы вы их прочитали. — Она взяла письма со стола и подала ему.

Фокс вытащил из внутреннего кармана очки в золотой оправе и водрузил их на нос. Вид у него был в высшей степени респектабельный. Он довольно внимательно все прочитал, аккуратно кладя прочитанные письма стопкой друг на друга. Прочитав последнее, он сложил на коленях огромные ручищи и произнес:

— Да. Такие люди как раз и пишут подобные письма.

— А теперь прочтите, пожалуйста, эти.

Она подала ему письма от сэра Джона Филлипса и Джейн Харден. Инспектор прочел их так же тщательно, как и предыдущие.

— Сэр Джон Филлипс — хирург, который оперировал моего мужа. Как я поняла, второе письмо — от сиделки этой же лечебницы.

— Вот как, леди О'Каллаган? — вежливо откликнулся Фокс.

— У моего мужа был перитонит, но я считаю, что он умер от отравления. Я полагаю, его отравили.

— В свете этих писем? Эти двое или те?

— Не знаю. Я склонна считать, что письма личного характера в данном вопросе более важны. В них определенно содержится угроза его жизни.

— Да. Они кажутся мстительными, весьма.

— Я бы хотела, чтобы было проведено расследование.

— Понимаю, — ответил Фокс. — Это дело весьма серьезное, леди О'Каллаган.

Щеки ее слегка порозовели.

— Разумеется, серьезное, — сказала она спокойно то, что какая-нибудь другая женщина на ее месте выкрикнула бы ему в лицо.

— Я хочу сказать… Понимаете ли, прежде чем коронер выдаст вердикт о необходимости расследования, он должен иметь уверенность в отношении нескольких вещей. Например, как насчет свидетельства о смерти?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, оно уже подписано?

— Да.

— Сэром Джоном Филлипсом?

— Не знаю. Возможно, его подписал мистер Томс, его ассистент.

— Н-да… Так вот, мистер Томс — очень известный хирург. Сэр Дерек был высокопоставленным пациентом. Доктор Томс принял все меры предосторожности, прежде чем подписывать свидетельство. По-моему, для коронера это будет весьма убедительно.

— Но эти угрозы! Я уверена, что его убили. Я настаиваю на расследовании.

Фокс с серьезнейшим видом смотрел в огонь.

— Может быть, — сказал он задумчиво, — вы хотите, чтобы я позвонил коронеру и представил бы ему дело?

— Разумеется, если вы будете так любезны.

— Было бы лучше, если бы вы могли точно сказать, кто подписал свидетельство о смерти.

— Мистер Джеймсон, секретарь моего мужа, должен знать. У него встреча с премьер-министром в три.

Инспектор Фокс посмотрел на большие внушительные часы.

— Сейчас без пятнадцати четыре.

— Я позвоню в Парламент, — сказала она.

Наконец ей удалось дозвониться до Рональда и задать ему этот вопрос.

— Это был мистер Томс? — спросила она. В комнате было слышно, как бубнит в трубке голос Рональда. — Да. Спасибо. Вы обсуждали этот вопрос? Понимаю. Нет, мне кажется, нет, мистер Джеймсон. Я связалась непосредственно с полицией.

Она повесила трубку и сообщила Фоксу, что свидетельство подписал Томс.

Тогда инспектор Фокс позвонил коронеру. Он долго с ним беседовал приглушенным голосом. Коронер говорил много и, кажется, взволнованно. Леди О'Каллаган слушала. Пальцы ее монотонно барабанили по подлокотнику кресла. Для нее это был жест ужасающего волнения. Наконец Фокс положил трубку.

— Все так, как я и думал, — сказал он. — Он говорит, что не может вмешаться.

— Тогда я отправлюсь прямо к премьер-министру.

Он грузно поднялся на ноги.

— Мне кажется, на вашем месте я бы этого не делал, леди О'Каллаган, — по крайней мере, пока. Если вы мне позволите, я переговорю на эту тему со своим начальником, главным инспектором Аллейном.

— Аллейн? Мне кажется, я о нем слышала. Он ведь… — Сесили О'Каллаган осеклась. Она была близка к тому, чтобы сказать: «Он ведь человек из общества?» Она, должно быть, уж очень сильно взволнована, если едва не произнесла такую чудовищную бестактность. На ее незаданный вопрос инспектор Фокс ответил очень просто:

— Да, он пользуется известностью. Очень высокообразованный человек. Можно сказать, совершенно другой человек, чем я.

Щеки ее снова порозовели.

— Я очень признательна вам за все ваши хлопоты, — ответила она ему.

— Да работа у нас такая, — сказал Фокс. — А теперь извините меня, леди О'Каллаган, я уж пойду. Я поговорю с начальником немедленно. Если вы не возражаете, покажу ему письма.

— Да.

— Большое вам спасибо. Доброго вам дня.

— Вы не хотите что-нибудь выпить, прежде чем уйдете?

— Нет, спасибо. Очень любезно с вашей стороны. — Фокс протопал к двери, повернулся и слегка поклонился.

— Надеюсь, вы позволите мне выразить вам свои соболезнования, — сказал он. — Это огромная потеря для нации.

— Благодарю вас.

— До свидания, леди О'Каллаган.

— До свидания, инспектор.

И Фокс отправился в Ярд увидеться с Аллейном.

Глава 6

Старший инспектор Аллейн

Пятница, двенадцатое. Вечер


— Привет, Братец Лис, — сказал Аллейн, оторвав взгляд от стола. — И где же это вы были в новом котелке?

— Ходил с визитом к Снежной королеве, — ответил Фокс неожиданно очень образно, — и под словами «Снежная королева» я не имею в виду атаманшу наркоманов.

— Правда? Тогда кого же? Садитесь-ка и закуривайте. Вид у вас встревоженный.

— Так оно и есть, — тяжело сказал Фокс. Он вытащил трубку и продул ее, серьезно уставясь на своего начальника. — Я только что от вдовы покойного министра внутренних дел, — сказал он.

— Что?! Вы явно продвигаетесь в свете.

— Послушайте, шеф. Она говорит, это убийство.

— Что — убийство?

— Его убили. Сэра Дерека О'Каллагана.

Аллейн отложил трубку и медленно развернулся со стулом вместе.

— Вот как! — Одна его бровь вздернулась немыслимо высоко, рот криво усмехался. Эта гримаса придавала его красивому лицу выражение мефистофельской привередливости. — Что она из себя представляет? — спросил он.

— Леди похожа на очень снулую рыбу, — ответствовал Фокс. — Как есть Снежная королева. Не истеричка, если вы спрашиваете об этом.

— Она — урожденная Криссоэт. Все Криссоэты немного с ледком. Я в школе учился с ее братом. Мы, естественно, прозвали его Крысоед. Я не напоминаю вам колонку светских сплетен? И был он весьма неотесанным мужланом, ее братец. Ну ладно, выкладывайте.

Фокс выложил всю историю, подробнее остановившись на письмах.

— Понятно, — сказал Аллейн. — И она непреклонно настроена на следствие?

— Вот именно. Если мы ничего не сделаем, она отправится к премьер-министру. Это ваш друг, сэр, да?

— Я знаком со стариком. Кстати сказать, он меня вызывал пару недель назад пред свои светлые очи по другому вопросу, и мы с ним побеседовали насчет анархистов. Он был страшно взволнован и спрашивал меня, не окажется ли О'Каллаган в опасности, если протолкнет свой закон. Ну, это никогда нельзя сказать с уверенностью, что я ему и сообщил. Несколько блистательных юных коммунистов могут кинуть бомбу. Но, если смотреть на факты холодно и спокойно, я в этом сильно сомневался. Они понемногу делают всякие пакости, но британские анархисты почему-то не представляются мне в роли убийц. Анархисты! Само это слово стало vieux jeu[3].

— Я полагаю, это по-французски?

— Совершенно верно, Фокс. Я всегда вам говорил, что к языкам у вас способности.

— Я учусь по самоучителю с граммофонными пластинками. Все равно, сэр, анархисты — дело нешуточное.

— Разумеется. Премьер-министр, или П. М., как его называет депутат от Малой Гдетотамии, считал, что О'Каллагану нужна полицейская охрана. Я с ним полностью согласился. А что мне еще оставалось делать? О'Каллаган презрительно высмеял эту идею. Как вам известно, мы за ним все-таки приглядывали в нашей скромной и ненавязчивой манере. В тот день, когда они должны были на заседании Кабинета принимать закон, я сам направился на Даунинг-стрит. Мне кое-что сообщили насчет этого невыносимого надоеды Николаса Какарова, и я нашел его на улице перед зданием, переодетого кем-то совершенно нелепым… по-моему, фотографом. Он сбежал, со всеми своими инфракрасными лучами и бог весть чем еще, едва меня увидел. Я взял такси и поехал за О'Каллаганом домой. В какой-то момент наши машины оказались совсем рядом. Он включил свет у себя в машине, я ответил ему тем же.

— Его слуги в порядке? — спросил Фокс.

— Конечно же. Мы и это проверили. Но, разумеется, не так много можно было сделать без ведома или разрешения О'Каллагана.

— Понятно. Мне кажется, ее светлость подозревает хирурга или девушку.

— «Хирурга или Девушку», — повторил Аллейн. — Словно они персонажи радио-шоу. Сэр Джон — очень способный хирург и, как я понял, весьма талантливо управляется с ножиком. Она считает, что хирург загнал ножик не в то место, куда следовало, потому что О'Каллаган увел у него девушку — так, что ли?

— Она считает, что сэра Дерека отравили, по крайней мере, такая у нее идея, хотя, разумеется, в письме на этот счет ничего конкретного нет.

— А письма у вас?

— Да. Вот они.

Аллейн внимательно прочел письма.

— Ну, знаете, Фокс, сотни людей пишут подобные письма, не имея в виду убийства всерьез.

— А я ей что говорил?!

— Бедный мой Братец Лис! Посмотрите, не найдете ли в газетах отчета о его смерти. —

Фокс вытащил газету.

— Я его захватил, — сказал он.

— Вы обо всем позаботились! Так… Умер через час после окончания операции. Анестезиолог был обеспокоен… перитонит… прорвавшийся аппендикс… «не желая отвлекаться от поставленной перед ним титанической задачи»… Запустил, видно, запустил свой животик. Звучит весьма просто и очевидно, и все же…

Аллейн сжал пальцами кончик прямого носа и задумчиво подергал его.

— Боже ты мой, — сказал он грустно. — Придется пойти поговорить с дамой.

На лице Фокса было написано облегчение.

— Если тут что-то нечисто, — рассудил он, — это будет чертовски крупное дело. Такое, какое вы называете, — он смущенно запнулся, — коз селебр[4].

— Так оно и есть, — согласился Аллейн, который никогда не насмешничал над кем-нибудь больше необходимого. — Интересно, она меня примет сегодня вечером?

— Уверен, что примет, сэр.

— Спросим…

Аллейн позвонил в особняк на Кэтрин-стрит.

— Дом леди О'Каллаган? Это ее дворецкий? С вами говорит старший инспектор Аллейн из Скотланд-Ярда. Спросите у ее светлости, не могу ли я нанести ей визит сегодня в любое удобное для нее время? Да, инспектор Аллейн. Спасибо.

Он рассеянно смотрел на Фокса, ожидая ответа.

— В девять часов. Благодарю вас.

Он повесил трубку и сообщил:

— Готово.

Когда Фокс ушел, Аллейн сел и минут двадцать смотрел на стену напротив. Потом он позвонил полицейскому хирургу и поговорил с ним насчет аппендикса, перитонита и анестезии. Затем отправился к себе на квартиру неподалеку от Ковентри-стрит, принял ванну, переоделся в смокинг, пообедал и прочел первую сцену из «Гамлета», которую особенно любил. Было без четверти девять. Он решил пройтись до Кэтрин-стрит пешком. Его слуга, Василий, помог ему надеть пальто.

— Василий, — сказал Аллейн, — тебе не приходится ли встречать твоих имеющих дурную славу дружков из «Мирового Советского Братства» или как его там?

— Нет, сэр. Не сейчас, когда я стал такой старый негодник. Уж слишком у меня кишки тонки.

— На что я и надеюсь, старый ты ишак. Не слышал в последнее время никаких сплетен насчет Николаса Какарова?

Василий размашисто перекрестился справа налево.

— Господи ты боже мой! Это один из самых-самых плохих! — горячо сказал он. — Очень плохой тип. До Советов он был молодой и никогда не был консев… консерватором. А после революции стал старше — и все равно всегда был готов на пакости. Советы ему нравились не больше Романовых. Иногда он убивал комиссаров, а потом так подогрел Россию против себя, что ему пришлось ехать в Англию.

— Где, как обычно, его встретили с распростертыми объятиями. Да, все это я знаю, Василий. Спасибо. Не жди меня. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр. — Василий положил, руку на рукав Аллейна. — Пожалуйста, сэр, — сказал он, — не якшайтесь с Николаем Алексеевичем — он очень плохой негодяй.

— Что ж, тебе лучше знать, — весело заметил Аллейн и вышел, улыбаясь про себя.

На Кэтрин-стрит его встретил Нэш, который вытаращился на инспектора, как вареная сова. В голове Нэш держал что-то вроде социальной лестницы, и полицейские были им раз и навсегда помещены на одну ступеньку с настройщиками роялей. Старший инспектор Аллейн этому образу не соответствовал — ни по внешности, ни по манерам. Нэшу пришлось произвести мысленную перестановку.

— Леди О'Каллаган? — спросил Аллейн.

— Ее светлость ожидает вас, сэр.

Аллейн отдал ему пальто и шляпу.

— Спасибо, сэр, — сказал Нэш и поплелся к кабинету.

Аллейн последовал за ним. Нэш открыл дверь.

— Мистер Аллейн, миледи, — доложил Нэш. Совершенно очевидно, он решил опустить позорные названия должностей.

Аллейн вошел.

Сесили О'Каллаган сидела у огня в кресле своего мужа. Когда Аллейн вошел, она поднялась и безмятежно посмотрела на него.

— Рада познакомиться с вами, — сказала она.

— Счастлив познакомиться… Мне очень неприятно беспокоить вас, леди О'Каллаган.

«Дьявол, ну вылитый Крысоед!» — подумал о ней Аллейн.

— Но это я хотела увидеться с вами. Очень любезно с вашей стороны прийти так быстро.

— Что вы, что вы…

«Какое вежливое вступление к разговору об убийстве!» — усмехнулся про себя инспектор.

— Садитесь же. Я полагаю, человек, который был здесь сегодня днем, передал вам, по какой причине мне хотелось бы связаться с полицией?

— Мне представляется, что инспектор Фокс полностью пересказал мне вашу беседу.

— Да. Я уверена, что Мой муж был убит — отравлен скорее всего.

— Я очень огорчен, что в дополнение к вашему горю вам приходится переносить страдания, вызванные подобными подозрениями, — сказал Аллейн и задал себе вопрос, долго ли еще они будут обмениваться подобными речами.

— Благодарю вас. Вы согласны со мной, что обстоятельства требуют расследования?

— Мне хотелось бы побольше узнать про эти обстоятельства. Я прочитал письма.

— Мне кажется, что они сами по себе могут вызвать подозрения.

— Леди О'Каллаган. Для человека, который всерьез замышляет убийство, в высшей степени нехарактерно писать подобные письма. Я не говорю, что такие случаи неизвестны, но это, повторяю, необычно. По-моему, Фокс вам это сказал.

— Да, он говорил что-то в этом роде. Моя точка зрения такова: я не считаю, что убийца задумал свое преступление, когда писал письмо. Но в то же время мне кажется, что человек, написавший такое, способен воспользоваться представившейся ему возможностью.

«Так и есть: она жаждет крови Филлипса и девушки», — подумал Аллейн.

— Разумеется, я понимаю вашу мысль, — сказал он медленно.

— Был и еще один инцидент, который я не стала обсуждать с… инспектором Фоксом. Еще до операции я находилась в палате вместе с мужем. Он не понимал, где он и что с ним случилось. Я пыталась все ему объяснить. Тут в комнату вошел сэр Джон Филлипс. Когда мой муж увидел его, он воскликнул: «Не надо… не давайте…» — и потерял сознание. Казалось, он был перепуган присутствием сэра Джона Филлипса, и я уверена, что он пытался сказать: «Не давайте ему прикасаться ко мне!» Должна вам сказать, что за неделю до этого сэр Джон Филлипс заходил к мужу. Я полагала, что это профессиональный визит по поводу приступов боли, которые к тому времени сделались очень сильными. Я встретила сэра Джона в вестибюле, и вел он себя весьма необычно. На следующее утро я спросила мужа, осмотрел ли его сэр Джон. Он уклонился от ответа и показался мне очень расстроенным. Письмо было написано в тот самый вечер, очевидно, под влиянием их встречи.

— Вы прямо связываете письмо сэра Джона с другим, подписанным Джейн Харден?

— Да. Она — сиделка в лечебнице, где оказался мой муж. После того как сегодня ушел ваш человек, я позвонила в лечебницу под предлогом, что хочу поблагодарить всех сестер и сиделок, которые помогали моему мужу. Я узнала их имена. Она присутствовала на самой операции и, осмелюсь предположить, помогала сэру Джону.

Она произнесла все это своим высоким голосом нараспев, словно читала вслух.

— Простите, — сказал Аллейн. — Но вы что-нибудь знали об этом? Я надеюсь, вы поймете, что я спрашиваю только потому…

— …что вы хотите убедиться, не предвзятое ли у меня отношение.

— Именно.

— Я знала, что мой муж время от времени мне изменяет. Я также считала, что это случайные эпизоды в его жизни.

— Вы не имели понятия о существовании мисс Джейн Харден?

— Абсолютно никакого.

Аллейн помолчал. Потом поднялся.

— Мне кажется, я согласен с вами: должно быть проведено расследование, — сказал он ей.

Леди О'Каллаган сделала неуловимое движение, и тяжелые складки ее платья зашевелились. Она словно вся напряглась. Однако когда она заговорила, голос ее звучал с привычным спокойствием.

— Я уверена, что вы приняли очень мудрое решение.

— Боюсь, что у коронера нас ждут некоторые трудности. Естественно, ему не очень хочется поднимать сейчас такой скандал. Ведь невозможно будет даже сколько-нибудь замять это дело. Газеты уже подхватили слухи о письмах от политических противников с угрозами в адрес сэра Дерека.

Он внимательно смотрел на леди О'Каллаган, но, кроме еле заметного отвращения, не заметил на ее лице никаких проявлений чувств.

— Это будет весьма неприятно, — пробормотала она.

— Боюсь, что да. Есть ли что-нибудь еще, что вы хотели бы со мной обсудить?

— Я собиралась предложить вам поговорить с мистером Рональдом Джеймсоном, секретарем моего мужа. Мне кажется, он подтвердит то, что я говорила насчет реакции моего мужа на эти письма.

— Если вам угодно, я с ним увижусь. Разумеется, если вскрытие покажет, что в организм был введен яд, моим долгом будет произвести исчерпывающее расследование.

— Разумеется, — согласилась она.

Очевидно, она твердо решила свести Аллейна и Джеймсона, потому что немедленно позвонила в колокольчик и послала за Джеймсоном. Рональд вошел с неспокойным и виноватым видом.

— Это секретарь моего мужа… Мистер Джеймсон — мистер Аллейн.

— Как поживаете, сэр? — сказал Рональд. — Боюсь, вы меня не помните, но мы с вами уже встречались.

— У меня никудышная память, — заявил старший инспектор Аллейн.

— Это было у Найджела Батгейта.

— А-а-а, вот оно что. — Аллейн был вежлив, но прохладен.

— Вот как? — пробормотала леди О'Каллаган. — Да, мне тоже показалось, что я уже, возможно, встречалась с вами… что ваше лицо… — она неуверенно замолчала, не найдя слов.

— Люди часто обнаруживают, что лица полицейских им знакомы, — серьезно сказал Аллейн.

— Не в этом дело, сэр. — Рональд повернулся к леди О'Каллаган. — Мистер Аллейн снят на нескольких фотографиях мистера Криссоэта, там, в кабинете в Карнелли.

«Крысоедовские крикетные команды, — подумал Аллейн. — Господи ты боже мой!»

— О! — сказала леди О'Каллаган. — Да… — Она довольно бессмысленно уставилась на Аллейна.

— Мистер Джеймсон, — начал Аллейн. — Мне кажется, что леди О'Каллаган хочет, чтобы я поговорил с вами относительно инцидента, который произошел здесь за неделю до операции сэра Дерека.

Рональд так и подскочил. Потом бросил нервный взгляд на леди.

— Я рассказала мистеру Аллейну о своих подозрениях. Он согласен со мной, что необходимо провести расследование.

— Вот как, сэр? Послушайте… я хочу сказать, что вам, конечно, лучше знать, но… все-таки… уж очень это мерзкая мысль, а?

— Вы помните тот вечер, когда мой муж получил письмо, подписанное «Джейн Харден»?

— Да, — очень неохотно ответил Рональд.

— Вы помните, что сказали мне о своем впечатлении, будто это письмо очень сильно расстроило его?

— Да… но…

— И когда он услышал, что вы говорите со мной об этом письме, он был ни с чем не сообразно разгневан?

— Я бы не сказал «ни с чем не сообразно», леди О'Каллаган, — запротестовал Рональд. — Сэр Дерек был совершенно прав. Мне не следовало обсуждать его корреспонденцию. Я никогда раньше так не поступал.

— А почему вы тогда нарушили свое правило? — спросила она.

— Потому что… ну, потому что это письмо его так сильно расстроило. — Рональд слишком поздно заметил ловушку и прямиком в нее угодил.

— Да, — сказала леди О'Каллаган.

— Он произвел на вас впечатление человека, который встревожен? — спросил Аллейн.

— Ну… мне показалось, что он все-таки больше расстроен и угнетен. В конце концов, сэр, получить такое письмо действительно неприятно.

Рональд, казалось, умирал от смущения.

— Разумеется, — согласился Аллейн. — Вы ведь не присутствовали при беседе сэра Дерека и сэра Джона Филлипса?

— Нет. Я… меня там не было.

— А что вы собирались сказать? Там был кто-нибудь еще?

— Нэш, дворецкий, относил туда поднос.

— Он с вами на эту тему разговаривал? — небрежно спросил Аллейн.

— Э-э-э… да. Знаете, слуги ведь сплетничают. Я его осадил, сэр.

— А что он сказал, прежде чем вы его осадили?

— Он просто жуткая старая базарная баба, этот Нэш. Он сказал, что сэр Джон произносил какие-то угрозы. Ей-богу, сэр, он просто старый трусливый осел.

— Понятно. По-моему, пока это все, леди О'Каллаган. Может быть, трусливый Нэш появится, чтобы меня проводить?

Она позвонила в колокольчик.

— Ему бы давно пора появиться с подносом, — сказала она рассеянно.

Нэш появился именно с подносом, который он аккуратно поставил на стол.

— Мистер Аллейн, не хотите ли…

— Нет, большое спасибо. Мне надо идти. До свидания, леди О'Каллаган. Я вам позвоню, если позволите.

— Да. Спасибо. До свидания.

Нэш открыл дверь и проводил Аллейна в вестибюль. Джеймсон сделал движение, словно хотел проводить Аллейна.

— О, мистер Джеймсон, — сказала леди О'Каллаган.

Он заколебался и вернулся в кабинет, закрыв за собой дверь.

Принимая шляпу и пальто от дворецкого, Аллейн помедлил и посмотрел прямо на него.

— Возможно, вы понимаете, почему я здесь? — спросил он.

— Не совсем, сэр, — невозмутимо пробормотал Нэш.

— Это в связи со смертью сэра Дерека.

Нэш слегка поклонился.

— Если я задам вам вопрос, — продолжал Аллейн, — вы должны понимать, что не обязаны на него отвечать, если не хотите. Но я очень и очень не хотел бы, чтобы это обсуждалось среди слуг, дома или за его пределами. Понятно?

— Разумеется, сэр, — тихо сказал Нэш.

— По-моему, на вас можно рассчитывать. Сколько времени вы служите у сэра Дерека?

— Двадцать лет, сэр. Я был лакеем еще у его отца.

— М-да… Вы слышали, что говорил сэр Джон Филлипс вашему хозяину в последний раз, когда здесь был?

— Да, сэр.

— И что это было?

— «Если представится такая возможность, я не колеблясь устраню вас с дороги». Таковы были его точные слова, сэр.

— Понятно. Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

— Мистеру Джеймсону, сэр. Я счел это своим долгом. Никто из слуг не имеет понятия об этом инциденте, сэр.

— А как воспринял ваше сообщение мистер Джеймсон?

— Он не придал этому никакого значения, сэр.

— Вот как? Спасибо, Нэш.

— Большое спасибо вам, сэр. Найти для вас такси, сэр?

— Нет, я пройдусь пешком. Спокойной ночи.

— Доброго вам вечера, сэр.

Нэш открыл дверь, и старший инспектор вышел на улицу. На миг он остановился и закурил сигарету. Он уже прошел по улице несколько шагов, когда услышал сзади шум. Аллейн остановился и обернулся.

Рональд Джеймсон, выбежав из дома с непокрытой головой, догонял инспектора.

— Пожалуйста, простите, сэр, — поспешно сказал он. — Но я почувствовал, что просто должен сказать вам несколько слов. При леди О'Каллаган это было затруднительно сделать. Насчет этих ее идей… Я уверен, что тут ничего нет. Сэр Дерек был светским человеком и… Конечно, у него были свои развлечения и слабости. Леди О'Каллаган выглядит очень холодной и все такое, но мне показалось, что она ужасно приревновала и хочет теперь наказать эту девушку. Я уверен, что вся штука в этом.

— Гм-м… А почему ей так хочется наказать заодно и сэра Джона Филлипса?

— Ох, бог ее знает почему. Женщин никогда не поймешь, верно, сэр?

— Я не пытался, — сказал Аллейн.

— Мне кажется, вы посчитаете наглостью с моей стороны вот так вмешиваться… и все такое, но, понимаете… сэр Дерек относился ко мне совершенно потрясающе, и меня просто тошнит от мысли, что все это выволокут на всеобщее обозрение. Мерзостная идея!

В сумбурной манере Рональда все еще сквозило его дипломатическое умение завоевывать людей тактом. Он озабоченно-почтительно взирал на сардоническую физиономию Аллейна.

Инспектор поднял бровь.

— И все же, — сказал он, — как я понимаю, если бы сэр Дерек был убит, вы не хотели бы, чтобы убийца разгуливал себе на свободе?

— Да, но, понимаете, я уверен, что убийства не было. Эти два письма ничего не значат… я так думал в то… — Рональд осекся.

— Вы собирались сказать «в то время»? — спросил Аллейн.

— Я хотел сказать, в то время, когда леди О'Каллаган их обнаружила.

— А где хранились письма, мистер Джеймсон?

— В ящике с личной корреспонденцией, — сказал Рональд и густо покраснел.

— А ключи?

— Э-э-э… обычно в столе.

— Понятно. Ну что же, не будем больше говорить на данную тему, пока не выяснится, был ли сэр Дерек убит.

— Я абсолютно уверен, сэр, что тут ничего такого нет.

— Надеюсь, что вы правы. Спокойной ночи.

— Большое вам спасибо, сэр, — сказал Рональд, услужливый и такой милый, — спокойной ночи.

Аллейн повернулся на каблуках и пошел по улице, помахивая тростью. Рональд несколько секунд смотрел вслед высокой элегантной фигуре. Пальцы его машинально поправляли галстук. Потом он посмотрел на окна дома, слегка пожал плечами и, взбежав по ступенькам, исчез за дверью.

Аллейн услышал, как захлопнулась дверь. Повернув от Кэтрин-стрит к Букингемским воротам, он стал насвистывать песенку Офелии:


Он убит и умер, леди,

Он на небесах.

Поросла травой могила,

Камень в головах.

Глава 7

Вскрытие

Понедельник, пятнадцатое. Вторая половина дня


— Все терзают меня «насчет П. М.», — пожаловался старший инспектор Аллейн инспектору Фоксу в понедельник, — а я не могу взять в толк, идет ли речь о премьер-министре или о «вскрытии post mortem». Ей-богу, ужасно трудно разобраться, когда имеешь дело и с тем и с другим.

— Должно быть, — сухо сказал Фокс. — Как движется дело?

— Оно еще не дозрело до того, чтобы называться делом. Пока что это всего лишь гадкая мыслишка. Как вам известно, леди О'Каллаган потребовала расследования и угрожала обратиться к П. М. Однако коронер приказал провести расследование, заседание по которому было открыто в субботу и отложено из-за вскрытия, которое наш П. М. полностью одобрил. Чувствуете, как все запутано?

— Я понял, что вам не по себе, шеф.

— Фокс, когда вы называете меня «шеф», я сам себе кажусь помесью услужливого шофера такси и этих молодчиков из гангстерских фильмов, громил с сигарами и угрожающими челюстями.

— Ладно, шеф, — невозмутимо откликнулся Фокс. — Большое дело, — добавил он серьезно.

— Так и есть, — сказал Аллейн. — Я охотно признаю, что по поводу расследования я нервничал. Я бы выглядел замечательно глупо, если бы все повернулось в другую сторону и не было бы никакого вскрытия.

— Это запросто могло быть. Филлипс сделал все от него зависящее, чтобы воспрепятствовать вскрытию.

— Вам так показалось?

— Ну а вам?

— Да, похоже на то. Определенно.

— Разумеется, — медленно сказал Фокс, — невиновный в его положении сам хотел бы, чтобы было произведено вскрытие.

— Нет, если только он считал, что прикончил его кое-кто другой.

— О-о-о… — задумался Фокс. — Это мысль, сэр…

— Это единственная идея, которая пришла мне в голову, возможно, это глупость. А что вы скажете о показаниях старшей сестры? Сестры Мэриголд?

— Ее я и вовсе не мог понять, это факт. Она вроде как обрадовалась, что будет следствие. И явно ополчалась на любую критику в адрес сэра Джона Филлипса.

— Она высказала пару очень едких замечаний в адрес второй сиделки — сиделки Бэнкс.

— Да. И это тоже, сэр, меня настораживает — что-то нечисто. Никакой реакции, когда речь шла о Харден, но стоило упомянуть сиделку Бэнкс…

— Она шипела, как персидская кошка, — сказал Аллейн. — Я согласен: «нечисто» — самое подходящее слово, Фокс.

— Свидетели-медики в таком деле, как это, сэр, очень действуют на нервы, — размышлял вслух Фокс. — Они занимают круговую оборону, так сказать. Стоят друг за дружку.

— Вот как раз этого они, на мой взгляд, и не сделали. Я только что прочел стенографический протокол расследования, и меня тут же поразила одна вещь: вся эта компания из лечебницы словно играла в салки впотьмах. Точнее сказать, перетягивала канат в темноте. Они бы и рады стянуться вместе, да не знают, куда тянуть. Вот протокол. Давайте-ка его проработаем, хорошо? Где ваша трубка?

Они закурили. Аллейн подтолкнул копию стенографического отчета к своему подчиненному.

— Сперва идет совершенно недвусмысленный рассказ об операции. Филлипс сообщил, что сэр Дерек О'Каллаган, с приступом острого аппендицита при прорвавшемся аппендиксе, был доставлен в клинику на Брук-стрит. Он обследовал пациента и рекомендовал немедленную операцию, которую, по настоянию леди О'Каллаган, взялся выполнить сам. Был обнаружен перитонит. Анестезиологом был доктор Робертс, которого привлекли к операции, поскольку их обычного анестезиолога не оказалось на месте. Филлипс утверждает, что Робертс действовал со всей мыслимой осторожностью, так что с этой стороны, по его мнению, нет никаких погрешностей. Томс, его ассистент, согласен с этим. Согласны и сестра Мэриголд, и две сиделки. До начала операции Филлипс сделал инъекцию гиосцина, что он всегда делает при всех своих операциях. Для этой инъекции он воспользовался принесенной с собой таблеткой, сказав, что предпочитает таблетки готовому аптечному раствору в операционной, поскольку «гиосцин крайне коварное средство». Так и хочется сказать: «все меры предосторожности приняты, ответственных нет». Он сам приготовил шприц. В конце операции была сделана инъекция зелья с прелестным названием «Концентрированный противовоспалительный антитоксин». Его используют при перитоните. Сыворотку вместе с огромным шприцем положила наготове перед операцией сиделка Бэнкс. Это промышленно приготовленный препарат, выпускаемый в ампулах, содержимое которых затем набирается в шприц. Сиделка Харден принесла шприц и подала его Томсу, который и сделал инъекцию. В это время Робертс, анестезиолог, начал бить тревогу по поводу сердца пациента и потребовал укола камфары, который приготовила и сделала сиделка постарше. Затем они заштопали дыру в животе и выкатили пациента вон. Он умер час спустя, так и хочется сказать «от сердечной недостаточности», но мои друзья-медики говорят, что с тем же успехом можно сказать «умер от смерти». Так что мы можем только стыдливо пробормотать, что пациент «умер в результате операции, которая во всем, кроме этой досадной мелочи, оказалась блистательно успешной».

— Ну, — сказал Фокс, — пока что они сходятся в показаниях.

— Да, но вы заметили, что, стоило нам подойти к тому моменту, как Джейн Харден принесла шприц с сывороткой, как они ее кратко называют, они все начинали осторожничать. Она сама выглядела весьма бледно, когда коронер спросил ее об этом. Вот, пожалуйста:


Коронер. Как я понимаю, вы принесли шприц с сывороткой доктору Томсу?

Сиделка Харден (после паузы). Да.

Коронер. При этом не было никакого необычного промедления или чего-нибудь в этом роде?

Сиделка Харден. Я… я замешкалась на миг. Шприц был уже наполнен, и я остановилась, чтобы убедиться, что это тот самый.

Коронер. А вы что, не ожидали, что шприц уже подготовлен?

Сиделка Харден. Я не была уверена. Я… я не слишком хорошо себя чувствовала и на момент замешкалась… тут сиделка Бэнкс сказала, что это большой шприц, и я принесла его доктору Томсу.

(Сэр Джон Филлипс, снова вызванный как свидетель, сказал, что промедление не имело никакого значения. Сиделка Харден плохо себя чувствовала и затем упала в обморок.)

Коронер. Как я понял, вы были лично знакомы с покойным?

Сиделка Харден. Да.


Аллейн отложил протокол.

— Вот вам инцидент, — сказал он. — Вроде бы совершенно естественный, абсолютно незначительный, но среди наших свидетелей-специалистов сразу почувствовалось очень высокое напряжение, на это стоит обратить внимание.

Он немного выждал и потом медленно сказал:

— Это происшествие никогда бы не вылезло на свет божий, если бы не Томс.

— Я это заметил, сэр. Мистер Томс проговорился о нем, когда давал свои показания, а потом у него был такой вид, словно он пожалел, что сказал об этом.

— Да, — сухо произнес Аллейн.

Фокс настороженно посмотрел на него и продолжал:

— Девушка, наверное, была в страшно измотанном состоянии, если учесть то, что мы знаем. Вот перед ней лежит тот самый человек, которому она писала, тот, с которым она, насколько нам известно, завела роман. Она рассчитывала на какие-то постоянные отношения, по крайней мере, если судить по ее письму; когда же ничего из этого не вышло, она заявила, что готова его убить, — и на тебе, вот он.

— Очень драматично, — сказал Аллейн. — И то же самое, с небольшими изменениями, вполне применимо к сэру Джону Филлипсу.

— Именно, — согласился Фокс. — Они могли действовать сообща.

— Я категорически против всяких спекуляций, Фокс, пока мы не получим отчета патологоанатома. Я не допрашивал никого из этих людей. Насколько я знаю, до расследования лучше не спугивать птичек. Я хотел, чтобы предварительное расследование прошло как можно бесцветнее и тише. Вскрытие может оказаться пшиком, в таком случае мы исчезнем со сцены с минимальным шумом.

— Это правильно, — веско сказал Фокс.

— Мы сейчас только отмечаем те интересные моменты в показаниях, которые потом могут пригодиться в будущем для зацепки. Любопытный момент А: сиделка Харден и сыворотка. Любопытный момент Б: необычное поведение сиделки Бэнкс во время дачи показаний. Эта женщина живо напоминала мне каштан на углях. В любой момент она могла взорваться сама по себе. Очень жаль, что этого не случилось… Тем не менее она успела припудрить мозги присяжных весьма странными идеями. Мне пришло в голову, что покойный министр внутренних дел не был героем ее романа. В ее высказываниях о нем смутно просматривается презрение.

— Она, наверное, большевистски настроена, — вслух подумал Фокс.

— Осмелюсь согласиться. У нее вид именно такой.

— А потом, он и с ней мог крутить амуры.

— Право, Фокс! У нее такая внешность, что…

— Людям иногда приходят в голову странные причуды, сэр.

— Как вы правы! Но все-таки никаких спекуляций на эту тему, Братец Лис.

— Ладно, сэр, ладно. Как насчет любопытного момента В?

— Это — нарочитая сдержанность старшей сестры Мэриголд всякий раз, когда упоминалась сиделка Бэнкс. Мэриголд просто распирает от того, что она знает. «Меня пытками не заставишь говорить, но уж если б пытки могли заставить!..»

— А сам сэр Джон?

— Agitato ma non troppo, причем с пулеметным троп-по-по-по. Коварное тут дело. Сэр Джон очень старался, чтобы все узнали, что он сам готовил раствор гиосцина, верно?

— Очень откровенно с его стороны, как мне показалось, — с сомнением проговорил Фокс.

— Н-да, — неопределенно сказал Аллейн. — И мне тоже. Честно, как на духу.

Фокс подозрительно посмотрел на него.

— Леди О'Каллаган прекрасно давала показания, — заметил он.

— Восхитительно. Но, боже мой, как мы замерли на краю пропасти, когда речь зашла об этих письмах… Я предупредил коронера, который, разумеется, прочитал эти письма и посчитал, что они сами по себе являются достаточным основанием для вскрытия. Однако он согласился, что лучше этим письмам пока не вылезать на свет божий. Он вообще очень смущен всем этим делом и готов замалчивать целые пинты гиосцина…

— Гиосцин! — возопил Фокс. — Ага! Вы, значит, думаете про гиосцин?

— Не вопите так: я чуть не перекусил пополам трубку. Я не то чтобы думаю именно про гиосцин. Я как раз собирался заметить, что мне было смертельно страшно, что леди О'Каллаган упомянет эти письма. Я ее предупреждал, советовал, умолял ее этого не делать, но недаром же она урожденная Крысоед… От нее всего можно было ждать.

— А Томс?

— Томс придерживался той линии, что весь этот спектакль был вовсе ненужным делом, но он хорошо давал показания, ему вроде бы нечего скрывать, кроме своего сожаления, что проговорился про обморок Харден. Кроме того, он очень неприязненно относится к любой критике в адрес Филлипса.

— Да, — согласился Фокс. — Я это заметил. Робертс держался точно так же. Я это и имел в виду, когда говорил, что они держатся вместе.

— О да, совершенно верно. Они бы и хотели держаться вместе, только я совершенно уверен, что не договорились между собой заранее. У меня сложилось впечатление, что всем им было не по себе, когда речь шла о том, как сиделка Харден замешкалась с сывороткой, и о том, что в сиделке Бэнкс есть нечто, отпугивающее как сестру Мэриголд, так и Джейн Харден.

— Были сделаны три инъекции, — сказал задумчиво Фокс. Он поднял три пальца. — Гиосцин, который был приготовлен и введен Филлипсом; камфара, приготовленная и введенная сиделкой Бэнкс; противовоспалительная сыворотка, приготовленная сиделкой Бэнкс и введенная мистером Томсом.

— Звучит как заправка автомобиля на бензоколонке. Да так оно и было. Если его живот окажется естественной причиной смерти, про это можно будет забыть. Если же над нами соберутся тучи, придется землю рыть, чтобы распутать дело… Нравятся вам такие образные выражения?

— Я разговаривал с инспектором Бойзом насчет политического аспекта дела, — сказал Фокс. — У него под присмотром вся группа Какарова, и ему кажется, что тут ничего серьезного нет.

— Да, я с ним согласен. С тех пор, как повязали всю компанию Красинского, они значительно притихли. И все-таки с этими людьми никогда нельзя быть в чем-нибудь твердо уверенным. Они могут действовать и всерьез. Если на следующей неделе закон все-таки будет принят, их это погладит против шерсти. Надеюсь, что завтра на похоронах обойдется без глупостей. Мы принимаем весьма продуманные меры для похорон бедняги: можно сказать, закрываем конюшню на золотые замки после того, как лошадь уже украли. Возможно, они выберут похороны, чтобы отпраздновать смерть своего врага, но не думаю, чтобы они были замешаны в убийстве. Я склонен полагать, что они устроили бы что-нибудь более зрелищное — подходящее эхо югославскому делу. Гиосцин совсем не в их духе.

— А почему гиосцин? — спросил Фокс с младенчески невинным видом.

— Ах ты старый черт, — сказал Аллейн. — Я отказываюсь обсуждать с тобой дело. Иди лови карманников.

— Простите, сэр.

— И если что-нибудь окажется при вскрытии, можешь сам идти и вести беседы с леди О'Каллаган. Это тебя заставит побледнеть и съежиться. Сколько времени?

— Три часа, сэр. Результаты вскрытия должны вот-вот прийти.

— Надеюсь. Наш знаменитый патологоанатом собирался позвонить мне, как только сообщит коронеру.

Аллейн встал и принялся прохаживаться по комнате, пожимая плечом и насвистывая себе под нос. На столе зазвонил телефон. Фокс снял трубку.

— Вас спрашивает мисс О'Каллаган, — сказал он.

— Мисс?.. Какого черта?.. А-а-а, все правильно. Ну а теперь, по-вашему, что в воздухе носится?

— Проводите ее к нам, — сказал Фокс в трубку. — Я лучше пойду, сэр, — добавил он.

— Мне кажется, да. Это все нечистое дело — очень нечистое.

Фокс вышел. Аллейн выбил трубку, открыл окно и сел за стол. В коридоре раздался женский голос.

Констебль открыл дверь и доложил:

— Мисс О'Каллаган, сэр, — после чего удалился.

Рут О'Каллаган вошла в комнату. Казалось, она облачена в отдельные, не сшитые между собой куски ткани. Очки ее чудом держались на горбинке огромного носа. Сумочка и зонтик, повенчанные несчастливыми узами перепутавшихся шнурков и кожаных ремешков, свисали с тощего костлявого запястья. Лицо Рут, за исключением носа, было очень бледно. Она находилась в состоянии крайнего возбуждения и расстройства.

Аллейн поднялся и вежливо ждал.

— Ох! — сказала Рут, наконец увидев его. — Ох! — Она резво подскочила к инспектору и протянула отягощенную зонтиком и сумочкой руку.

Аллейн пожал ее.

— Очень рад познакомиться, — пробормотал он.

— Как любезно с вашей стороны, что вы меня приняли, — начала Рут. — Я знаю, вы, должно быть, очень заняты. Статистика преступлений говорит ужасные вещи. Вы так добры.

— Сегодня у меня по плану никаких арестов нет, — серьезно ответил Аллейн.

Она с сомнением посмотрела на него и разразилась тявкающим смехом.

— Ой, нет-нет, — сказала Рут. — Это очень смешно… нет, конечно… я и не предполагала… — она внезапно посерьезнела и приобрела пугающе скорбный вид. — Нет, — повторила она. — Но вы все равно страшно добры, ведь, я полагаю, вы считаете меня глупой старой надоедой.

— Садитесь, — мягко сказал Аллейн и придвинул ей стул. Рут сложилась пополам, как перочинный нож. Инспектор вернулся на свое место. Она наклонилась вперед, поставила локти на стол и серьезно посмотрела на него.

— Мистер Аллейн, — начала Рут, — что там насчет этого страшного, ужасного подозрения по поводу смерти моего брата?

— В настоящий момент, мисс О'Каллаган, вряд ли можно назвать это подозрением.

— Не понимаю. Я разговаривала со своей невесткой. Она сказала мне какие-то ужасные вещи… кошмарные… потрясающие. Она говорит, что моего брата… — Рут резко втянула воздух и при этом выговорила: —… убили.

— Леди О'Каллаган придает определенное значение угрожающим письмам, которые получал сэр Дерек. Вы, наверное, слышали про эти письма.

— Вы хотите сказать, от этих ужасных анархистов? Разумеется, я знаю, что они вели себя очень плохо, но Дерри — мой брат — всегда говорил, что они ничего не могут сделать, и я уверена, что он был прав. Ни у кого другого не было оснований желать ему зла…

«Она не слышала про другие письма», — подумал Аллейн.

— …все его обожали, просто обожали, он был такой лапочка, мистер Аллейн. Я пришла умолять вас не заводить дела. Достаточно одного этого предварительного расследования, но все остальное… то самое… вы знаете, что я имею в виду… Я не могу вынести самой мысли об этом. Пожалуйста… пожалуйста, мистер Аллейн… — она в отчаянии порылась в сумочке и вытащила оттуда колоссальных размеров носовой платок.

— Мне очень жаль, — сказал Аллейн, — я знаю, это очень противная вещь, но рассудите сами. Разве так уж важно, что делается с нашими телами после того, как они больше нам не нужны? Мне кажется, что не очень. Мне думается, что наше стремление уйти от вещей подобного рода зиждется на неверных представлениях. Может быть, с моей стороны и дерзко так говорить. — Рут что-то булькнула в ответ и скорбно замотала головой. — Ну хорошо, представьте себе, что вскрытия не будет. Что бы вы чувствовали тогда? В ваших мыслях всегда оставалось бы место постоянному подозрению, когда бы вы ни вспомнили о брате.

— Он был болен. Это все его болезнь. Если бы только он последовал моим советам! Мистер Аллейн, у меня есть друг, блистательный юный химик, восходящая звезда. Я посоветовалась с ним относительно болезни брата, и он благородно и щедро дал мне замечательное средство, «Фульвитавольтс», оно бы исцелило моего брата. Я просто у-мо-ля-ла Дерри принять лекарство. Оно бы исцелило его, я знаю это точно. Мой друг заверил меня в этом, а он-то знает! Он сказал… — Она внезапно осеклась и бросила на Аллейна странно испуганный взгляд. — Но мой брат всегда надо мной посмеивался, — быстро добавила она.

— И он отказался принимать этот «Фульвитавольтс»?

— Да… по крайней мере… да, отказался. Я оставила ему порошки, но он, конечно… он просто посмеялся. Моя невестка не очень… — Здесь Рут не могла найти слов. — Я уверена, что он их не принимал.

— Понимаю. Обычно люди очень консервативны там, где дело касается медицины.

— Да, правда ведь? — с готовностью согласилась Рут, снова замолчала и высморкалась.

— Отсутствие интереса к исследованиям в области химии, наверное, очень разочаровывает вашего молодого друга, — продолжал Аллейн. — Я знаю блестящего парня, ему всего двадцать пять, который… — Он остановился и наклонился к собеседнице. — Скажите, а не может быть, что мы с вами говорим об одном и том же человеке?

Рут просияла ему улыбкой сквозь слезы.

— Нет-нет, — заверила она его.

— Ну почему вы так уверены, мисс О'Каллаган? — весело спросил Аллейн. — Знаете, я очень верю в совпадения. Моего парня зовут Джеймс Грэхем.

— Нет-нет, — она снова странно помялась и в очередном припадке доверительности добавила: — Я говорю про Гарольда Сейджа. Может быть, вы и о нем слышали! Он становится очень даже знаменитым! Ему… ему почти тридцать.

— Имя кажется мне знакомым, — задумчиво соврал Аллейн.

Зазвонил телефон на столе.

— Извините меня, — сказал инспектор, снимая трубку. — Алло… Да-да, я у телефона. Да. Понятно. Большое спасибо. Я сейчас занят, но нельзя ли мне прийти и повидаться с вами завтра? Хорошо. — Он повесил трубку.

Рут встала.

— Я не должна занимать ваше время, мистер Аллейн. Только, прежде чем я уйду, пожалуйста, позвольте мне умолять вас не продолжать это ужасное расследование. У меня… у меня есть причина считать, что Дерри умер естественной смертью. Все это так ужасно! Если бы я могла убедить вас… — Она делала руками беспомощные и неуклюжие умоляющие жесты. — Скажите мне, что вы не станете копаться в этом! — упрашивала Рут.

— Мне чрезвычайно жаль, — ответил Аллейн официальным тоном, — но это невозможно. Только что состоялось вскрытие. Этот звонок как раз касался результатов.

Она стояла перед ним, разинув рот, а огромные руки судорожно сжимали сумочку.

— И что?.. Что они сказали?

— Ваш брат умер от передозировки опасного лекарственного средства, — сказал Аллейн.

Рут посмотрела на него в абсолютной панике, потом без единого слова повернулась и выскочила из комнаты.

Аллейн записал имя «Гарольд Сейдж» в крохотную записную книжку, которую всегда носил с собой. Потом перечитал написанное с видом полного недоверия, вздохнул, захлопнул книжку и отправился на поиски Фокса.

Глава 8

Гиосцин

Вторник, шестнадцатое. Вторая половина дня


На следующий день, через пять дней после кончины, Дерека О'Каллагана похоронили с большой помпой и церемониями. Аллейн был прав относительно похорон: никаких проявлений со стороны таинственных противников покойного министра внутренних дел не было, и длинная процессия без помех медленно протекла по Уайтхоллу. Тем временем предварительное расследование было возобновлено и закончено. Заслушав отчет патологоанатома и аналитика, присяжные вынесли приговор, обвиняющий в убийстве «неизвестное лицо или группу лиц». Аллейн поговорил в сторонке с патологоанатомом еще до начала слушания.

— Ну что ж, — сказал великий специалист. — Насчет гиосцина особых сомнений у меня нет. Обычная доза составляет от одной до двух сотых грана. Мои расчеты, основанные на следах гиосцина, найденных во внутренних органах, показывают, что он получил более четверти грана. Минимальная смертельная доза была бы куда меньше.

— Понятно, — медленно проговорил инспектор.

— А вы ожидали именно гиосцин, Аллейн?

— Он напрашивался сам собой. Ей-богу, я мечтал, чтобы вы его не нашли.

— Да… Неприятное дело.

— А в патентованные средства может входить гиосцин?

— Да, разумеется. А что, сэр Дерек принимал патентованные средства?

— Не знаю. Это возможно.

— Доза была бы слишком мала, чтобы повлиять на ситуацию.

— А если бы он выпил всю коробочку лекарств?

Патологоанатом пожал плечами.

— А стал бы он глотать всю коробочку?

Аллейн не ответил.

— Понятно, у вас что-то на уме, — сказал патологоанатом, который хорошо его знал.

— Сэр Джон Филлипс ввел ему гиосцин. Предположим, до этого О'Каллаган принял патентованное средство, содержащее этот препарат, — предположил Аллейн.

— Обычная инъекция, как я уже сказал, составляет примерно сотую грана. Количество гиосцина в патентованных лекарствах бывает намного меньше. И то и другое вместе, даже если бы покойный принял значительное количество этой патентованной отравы, вряд ли составило бы смертельную дозу. Разумеется, в том случае, если у О'Каллагана не было особой чувствительности к гиосцину, и, конечно, это никак не согласуется с тем количеством препарата, которое мы нашли в теле. Если хотите знать мое личное мнение, чего бы оно там ни стоило, я считаю, что его убили.

— Спасибо вам за все ваши хлопоты, — мрачно сказал Аллейн. — Я не стану ждать приговора: он и так ясен. Пусть Фокс украшает суд своим присутствием вместо меня. Еще один момент: вы смогли найти следы уколов?

— Да.

И сколько их было?

— Три.

— Три. Все сходится. Ч-черт!

— Это ни о чем не говорит, Аллейн. Укол мог быть сделан туда, где след не виден: в ухо, под волосы, даже точно в то самое место, куда был сделан один из трех известных нам уколов.

— Понятно. Ладно, я должен спешить раскрыть преступление…

— Дайте мне знать, если будет что-то, в чем я смогу вам помочь.

— Спасибо, обязательно. До свидания.

Аллейн вышел, потом что-то вспомнил, вернулся и просунул голову в дверь.

— Если я пошлю вам пару пилюль, вы можете их для меня вскрыть?

— Вы хотите сказать — подвергнуть анализу?

— Да, именно. До свидания.

Аллейн взял такси до лечебницы на Брук-стрит. Там у зловещей личности, облаченной в форменный мундир, он спросил, на месте ли сэр Джон Филлипс. Оказалось, сэр Джон еще не приехал. Когда его ожидают? Зловещая личность ответила, что «ей-богу, не знает».

— Найдите, пожалуйста, кого-нибудь, кто знает, — попросил Аллейн. — Когда сэр Джон освободится, передайте ему эту карточку.

Инспектору предложили подождать в одной из тех поразительных гостиных, какие встречаются только в частных лечебницах лондонского Вест-Энда. Толстый ковер, тусклые занавески псевдоампирного рисунка, стулья с позолоченными ножками — словом, все детали интерьера, которые призваны общими усилиями смягчить атмосферу гробницы. Старший инспектор Аллейн и мраморная женщина, чьи соответствующие полу части тела были нескромно позолочены, холодно посмотрели друг на друга. Вошла накрахмаленная сиделка, в сомнении уставилась на Аллейна и вышла снова. Часы, которые бунтарским жестом воздевала вверх нагая позолоченная дама, деловито отмахали двадцать минут. Где-то раздался мужской голос, и через несколько секунд дверь открылась. Вошел сэр Джон Филлипс.

Как обычно, он был безукоризненно одет, просто образец модного хирурга: эффектный «безобразный красавец» с моноклем, сияющий профессиональной чистотой, подчеркнутой легким запахом эфира. Аллейн подумал про себя, всегда ли доктор такой бледный.

— Инспектор Аллейн? — сказал доктор. — Мне очень жаль, что вам пришлось ждать.

— Ничего страшного, сэр, — ответил Аллейн. — Я должен извиниться перед вами за беспокойство в такое неподходящее время, но мне подумалось, что вам захочется услышать о результатах вскрытия, как только они станут известны.

Филлипс вернулся к двери и тихо закрыл ее. Когда он заговорил, Аллейн не видел его лица. —

— Спасибо. С большим облегчением выслушаю результаты.

— Боюсь, что «облегчение» — слово неподходящее.

— Вот как?

Филлипс медленно обернулся к нему.

— Именно, — ответил Аллейн. — В организме покойного обнаружены изрядные количества гиосцина. Он получил по меньшей мере четверть грана.

— ЧЕТВЕРТЬ ГРАНА! — Брови Филлипса взлетели, и монокль упал на пол. Он был потрясен и крайне удивлен. — Не может быть! — резко бросил он. Потом наклонился и поднял монокль.

— Ошибка исключена, — тихо сказал Аллейн.

Филлипс молча смотрел на него.

— Простите, инспектор, — сказал он наконец. — Разумеется, вы проверили факты и убедились в них, но… гиосцин… это невероятно.

— Вы понимаете, что мне придется провести исчерпывающее расследование?

— Да… полагаю, да.

— В таких случаях полиция чувствует себя более обычного беспомощной. Нам придется углубляться в крайне специфические подробности и вникать во все детали. Я буду с вами предельно откровенен, сэр Джон. Сэр Дерек умер от летальной дозы гиосцина. Если только не окажется, что он сам принял это средство, перед нами встанет весьма серьезная проблема. Естественно, мне придется детально рассмотреть весь ход его операции. Я хотел бы задать вам множество вопросов. Не вижу надобности напоминать, что отвечать на них вы не обязаны.

Филлипс помедлил, прежде чем ответить.

— Разумеется, я все понимаю. Я буду рад рассказать вам все, что только может помочь. Я очень заинтересован в этом. В этом мой долг перед самим собой. О'Каллаган оказался здесь в качестве моего пациента. Я его оперировал. Естественно, я становлюсь одним из возможных подозреваемых.

— Надеюсь, что с вашими притязаниями на место в этом списке мы покончим как можно раньше. А теперь самое первое: как нам сказали на предварительном расследовании, сэру Дереку О'Каллагану дали гиосцин.

— Разумеется. Перед операцией ему ввели одну сотую грана.

— Именно. Инъекция была сделана по вашему распоряжению.

— Я делал это сам, — ровным голосом сказал Филлипс.

— Так и есть. Простите, я совершенно ничего не знаю относительно свойств этого вещества. Его всегда используют при перитонитах?

— К перитониту он не имеет абсолютно никакого отношения. Просто я всегда делаю пациенту инъекцию гиосцина перед операцией. Это сокращает количество требуемого анестетика, а после операции пациент чувствует себя более комфортно.

— Сейчас это средство используют шире, чем, скажем, двадцать лет назад?

— О да.

— Вы не могли бы мне сказать, на какой стадии операции вы вводили гиосцин? Во время предварительного расследования на этом особо не заостряли внимание.

— Инъекция была сделана на посту анестезиолога непосредственно перед операцией и после того, как пациент получил наркоз. Использовался шприц для подкожных инъекций.

— Шприц был, как я представляю, подготовлен сиделкой, которая отвечает за эти вещи в операционной.

— В этом случае не совсем так. Мне казалось, что я уже все совершенно ясно изложил, инспектор. Я сам приготовил раствор для инъекции.

— Да, разумеется. Какой-то я непонятливый! — воскликнул Аллейн. — Что ж, это упрощает дело. Скажите, что именно вы сделали? Сунули шприц в синюю бутылочку и всосали нужное количество?

— Не совсем. — В первый раз за все время Филлипс улыбнулся и вытащил портсигар. — Давайте присядем, — сказал он. — Вы курите?

— Не будете возражать, если я закурю свои? Грех тратить на меня хорошие сигареты.

Они устроились в невероятно неудобных креслах под правым локтем мраморной дамы.

— Что касается собственно раствора, — сказал Филлипс, — то я использовал одну таблетку в одну сотую грана. Ее я растворил в двадцати пяти кубиках дистиллированной воды. В операционной был раствор аптечного приготовления, но им я пользоваться не стал.

— Он не такой надежный или что-нибудь еще?

— Нет никаких сомнений, что он абсолютно надежен, но гиосцин — препарат, которым следует пользоваться с исключительной осторожностью. Когда я готовлю раствор сам, я абсолютно уверен в правильной дозировке. В большинстве операционных в наши дни используется раствор в ампулах. На будущее я прослежу, — мрачно сказал Филлипс, — чтобы этому следовали и в моей лечебнице.

— В данном случае вы проделали обычные процедуры?

— Да.

— Кто-то еще был в помещении, когда вы подготавливали инъекцию?

— В операционной, возможно, была сестра — я не помню. — Филлипс сделал паузу, потом добавил: — Как раз в тот момент, когда я заканчивал, вошел Томс.

— Он потом вышел вместе с вами?

— Честное слово, не помню. Мне кажется, что он вернулся в предоперационную через несколько минут. Я отправился на пост анестезиолога и сделал укол.

— Естественно, вы сами полностью уверены относительно дозировки?

— Я прекрасно понимаю, о чем вы думаете, инспектор Аллейн. Это очень и очень разумное подозрение. Я совершенно уверен, что я растворил одну и всего лишь одну таблетку. Я наполнил шприц дистиллированной водой, затем выпустил воду в мензурку, вытряхнул на ладонь одну таблетку, проверил, что это именно одна таблетка, потом бросил ее в мензурку.

Филлипс откинулся назад, внимательно посмотрел Аллейну в глаза и сунул руки в карманы.

— Я готов присягнуть в этом, — сказал он.

— Это совершенно ясно, сэр, — ответил Аллейн, — и, хотя мне следует принимать во внимание возможность ошибки, я понимаю, что, урони вы в мензурку даже две таблетки, это означало бы всего лишь дозу в одну пятидесятую грана. Очевидно, все содержимое вашей трубочки с гиосцином не составит четверти грана — столько было обнаружено в теле.

В первый раз за все время Филлипс заколебался.

— Они выпускаются в трубочках по двадцать таблеток, — сказал он наконец, — так что вся трубочка целиком составит одну пятую грана гиосцина.

Он покопался в кармане халата и вытащил оттуда футляр со шприцами, который вручил Аллейну.

— В нем еще та самая трубочка. С тех пор я использовал всего одну таблетку.

Аллейн открыл футляр и вынул оттуда стеклянную трубочку, которую целиком закрывала наклеенная этикетка. Он вытащил крохотную пробку и заглянул в трубочку.

— Можно? — спросил он и вытряхнул таблетки на ладонь.

Всего их было восемнадцать штук.

— Вот теперь все в порядке, — весело сказал он. — Вы не возражаете, если я возьму таблетки на анализ? Это только для порядка, как говорят в детективных романах.

— Ради бога, — отозвался Филлипс со скучающим видом.

Аллейн вынул из кармана конверт, пересыпал таблетки обратно в трубочку, трубочку положил в конверт, а конверт — в карман.

— Большое вам спасибо, — сказал он. — Вы были чрезвычайно любезны. Вы понятия не имеете, как мы в Ярде боимся экспертов.

— Вот как?

— Право слово. Я полагаю, для вас это чрезвычайно неприятная история.

— Очень.

— Как я понял, сэр Дерек был вашим личным другом?

— Да, я знал его лично. Да.

— Вы в последнее время часто с ним виделись?

Филлипс ответил не сразу. Затем, глядя прямо перед собой, он сказал:

— Что вы называете «в последнее время»?

— Ну… недели две или около того.

— Я заходил к нему домой в пятницу вечером накануне операции.

— Профессиональный визит?

— Нет.

— Как вам тогда показалось, он был серьезно болен?

— Я понятия не имел, что с ним что-то не так.

— Он не упоминал никаких патентованных лекарств?

— Нет, — резко ответил Филлипс, — а что за патентованные лекарства?

— Всего лишь подробность, которую необходимо прояснить.

— Если есть сомнения насчет того, принимал ли он что-либо сам, — сказал Филлипс более любезно, — необходимо тщательно проверить.

— Я тоже придерживаюсь такого мнения, — спокойно ответил Аллейн.

— Вполне возможно, — продолжал Филлипс, — что у него была повышенная чувствительность к гиосцину, и, если он его принимал…

— Вот именно.

Собеседники словно поменялись ролями. Теперь хирург старался разговорить Аллейна, который отвечал вежливо и отстраненно.

— Есть ли какие-нибудь свидетельства того, что О'Каллаган принимал патентованные средства?

— Это не исключено.

— Вот проклятый болван! — воскликнул Филлипс.

— Странно, что в пятницу он вам не сказал, что болен.

— Он… я… мы обсуждали совершенно другие вопросы.

— А вы не могли бы мне сказать, какие именно?

— Это абсолютно личное дело.

— Сэр Джон, — мягко сказал Аллейн. — Я полагаю, мне следует сразу сказать, что я видел ваше письмо сэру Дереку.

Голова Филлипса дернулась так, словно он оказался лицом к лицу с грозным препятствием на пути. Он молчал примерно с полминуты, а потом очень тихо сказал:

— Вам нравится читать частную переписку посторонних людей?

— Думаю, примерно так же, как вам — соваться в воспаленные утробы, — парировал Аллейн. — Это был чисто профессиональный интерес.

— Я полагаю, вы говорили с дворецким.

— Сказать по правде, неофициально… — а я слишком склонен к подобным высказываниям — мне очень вас жаль, сэр Джон.

Филлипс посмотрел на него.

— А знаете, кажется, я вам верю, — сказал он. — Что-нибудь еще?

— Нет, я и так вас изрядно задержал. Скажите, я очень надоем всем вокруг, если перекинусь несколькими словами с сиделками, которые были заняты при этом больном?

— Не думаю, чтобы они сообщили вам что-нибудь интересное.

— Наверное, нет, но мне думается, я должен с ними увидеться, если только они не заняты на операциях.

— Операционная сейчас свободна. Старшая сестра и сиделка, которая ей ассистирует, сиделка Бэнкс, — свободны.

— Отлично. Как насчет личной сиделки сэра Дерека и той, второй сиделки из операционной, сиделки Харден?

— Пойду узнаю, — сказал Филлипс. — Не возражаете, если придется немного подождать?

— Нисколько, — пробормотал Аллейн, невольно взглянув на мраморную женщину. — Можно мне увидеться с ними по очереди? Нам будет не так пронзительно неудобно друг перед другом…

— Вы не произвели на меня впечатления человека, который страдает от застенчивости, — огрызнулся Филлипс, — но не сомневаюсь, что выяснять и выведывать вы предпочитаете в тайне. Я пришлю их вам одну за другой.

— Спасибо.

Аллейну пришлось ждать всего несколько минут после того, как ушел сэр Джон, а потом дверь снова открылась и впустила сестру Мэриголд, на лице которой одновременно отражались досада, любопытство и доброжелательность.

— Как поживаете, старшая сестра? — спросил Аллейн.

— Добрый день, — отозвалась сестра Мэриголд.

— Присядьте, пожалуйста. Здесь или возле статуи?

— Большое вам спасибо. — Она уселась с крахмальным хрустом и настороженно уставилась на инспектора.

— Может быть, сэр Джон сообщил вам, что обнаружило вскрытие? — предположил Аллейн.

— Это ужасно. Такая потеря для страны, как я уже говорила.

— Подумать только. Один из действительно сильных людей в правой партии, — сказал Аллейн с позорной хитростью.

— Именно так я и сказала, когда это все произошло.

— Теперь послушайте, сестра, не смилуетесь ли вы над несчастным невежественным полицейским и не поможете ли мне рассеять туман, в котором я барахтаюсь? Вот перед нами человек, один из ведущих государственных деятелей, лежит в гробу с четвертью грана гиосцина в организме, а я, бездонно невежественный дилетант, бьюсь над задачей обнаружить, как этот препарат туда попал. Что мне делать с этим, сестра?

Он чарующе улыбнулся, глядя в ее очки, придававшие ей очень компетентный вид. Самый ее чепец, казалось, перестал быть таким чопорно крахмальным.

— Ну что же, — сказала сестра Мэриголд, — мне кажется, это мучительно для всех.

— Совершенно верно. Вы сами, наверное, испытали немалое потрясение.

— Так и есть. Конечно, в ходе нашей работы мы, сестры, привыкаем к печальной стороне дела. Иногда люди считают нас страшно бессердечными.

— Ну уж в это вы не заставите меня поверить. Разумеется, такое открытие…

— Вот в этом-то и весь ужас, мистер… э-э-э… Я никогда бы не поверила в такое, никогда. Такого не случалось за все годы моей деятельности. И чтобы такое произошло после операции в моей собственной операционной! Я забочусь обо всех предосторожностях как никто. Никогда не случалось ничего подобного.

— Вот тут вы попали в десятку! — воскликнул Аллейн, буквально ловя каждое ее слово. — Я в этом совершенно уверен. Вы знаете так же хорошо, как и я, сестра, что у сэра Дерека было много яростных врагов. Могу по секрету сказать вам, что мы в Ярде знаем, где искать. Мы находимся в тесном контакте с Тайной разведкой, — он с удовлетворением отметил в ее глазах огонек любопытства, — и мы совершенно уверены в том, как обстоят дела. Среди нас — понимаете, среди наших друзей и соседей — есть тайные агенты, тайные общества, силы зла, которые известны Ярду, но непосвященные люди об этом даже не подозревают. И к счастью для них.

Он замолк, сложил на груди руки и поинтересовался про себя, сколько же чепухи эта женщина проглотит не поморщившись. Очевидно, все, что ей предложат.

— Надо же! — выдохнула сестра Мэриголд. — Только подумать!

— Ну вот — такова ситуация, — сказал Аллейн, откинувшись в кресле. — Однако тут у меня возникают некоторые трудности. Прежде чем мы сможем стрелять в упор, придется отмести прочих подозреваемых. Допустим, мы сейчас арестуем человека — какую линию изберет защита? Что сделана попытка бросить тень на невинных людей, на тех самых, кто боролся за жизнь сэра Дерека, на хирурга, который оперировал, и на его ассистентов.

— Но ведь это ужасно!

— Тем не менее именно это и может случиться. Опять же, чтобы достойно ответить на это, мне нужно досконально знать историю операции сэра Дерека во всех деталях, выучить ее наизусть. Вот почему я выложил карты на стол, сестра, и вот почему я пришел к вам.

Сестра Мэриголд смотрела на него во все глаза так долго, что он засомневался, достаточно ли артистично работал. Однако когда она заговорила, в ее голосе слышалась смертельная серьезность.

— Я буду считать своим долгом, — сказала она, — оказать вам всю помощь, какая только будет в моих силах.

Аллейн решил, что пожимать ей руку будет уж чересчур. Он только сказал с тихим почтением:

— Спасибо, сестра, вы приняли мудрое решение. Теперь к самой сути дела. Как я понимаю, сэр Джон провел операцию с доктором Томсом, своим ассистентом, и доктором Робертсом в качестве анестезиолога. Сэр Джон сам сделал укол гиосцина и сам же его приготовил.

— Да. Сэр Джон всегда так поступает. Как я постоянно говорю, он очень добросовестный человек.

— Замечательно, правда? А мистер Томс сделал инъекцию сыворотки. Ее принесла ему сиделка Харден, так?

— Да, так и есть. Бедная Харден, она так страшно волновалась. Сэр Дерек был большим другом ее семьи, это очень старая дорсетширская семья, мистер э-э-э…

— Вот как? Странное совпадение. А потом она упала в обморок, бедняжка?

— Да. Но уверяю вас, что в течение всей операции она вела себя совершенно как обычно, уверяю вас! — Голос сестры Мэриголд увял, отразив ее неуверенность.

— Кто-то что-то сказал насчет того, что с сывороткой произошло некое замешательство.

— Это была буквально секунда. Сиделка потом сказала мне, что внезапно почувствовала слабость и ей пришлось передохнуть, прежде чем она принесла сыворотку.

— Да, понимаю. Ужасно не повезло. Сиделка Бэнкс сделала инъекцию камфары, правильно?

— Да. — Губы сестры Мэриголд вытянулись неодобрительным шнурком.

— И она же приготовила сыворотку.

— Так и есть.

— Мне придется с ней поговорить. Нас никто не слышит, кроме этой мраморной леди, и признаюсь вам, сестра, сиделка Бэнкс внушает мне тревогу.

— Хм-м-м! — сказала сестра Мэриголд. — Правда? Ну надо же!

— Но все-таки это мой долг, и я просто обязан с ней увидеться. Она здесь, в клинике?

— Сиделка Бэнкс завтра уходит от нас. По-моему, сегодня она дежурит в клинике во вторую смену.

— Уходит от вас? Она вас тоже пугает, сестра?

Сестра Мэриголд поджала губы.

— Бэнкс не принадлежит к тому типу людей, которым я доверила бы выхаживать себя, — ответила она. — Как я говорю, личные чувства не должны мешать работе сиделки, не говоря уже о политических воззрениях.

— То-то мне показалось, что она страдает Высокими Идеалами, — заметил Аллейн.

— Вы называете это высокими идеалами?! Свинская большевистская чушь! — с горячностью воскликнула сестра Мэриголд. — Бэнкс имела наглость заявить мне, в моей собственной операционной, что она была бы счастлива, если бы пациент… — она осеклась и страшно смутилась. — Не то, конечно, чтобы она всерьез имела что-то в виду, но все же…

— Да-да, совершенно верно. Некоторые люди способны сказать первое, что в голову взбредет. Естественно, что с такими взглядами она не могла спокойно смотреть на О'Каллагана.

— Но как она посмела! — кипятилась сестра Мэриголд.

— Расскажите мне все, — попросил умильно Аллейн.

Она немного поколебалась, но так и сделала.

Глава 9

Три сиделки

Вторник, шестнадцатое, вторая половина дня


Искренний рассказ сестры Мэриголд был сродни эпопее. Как только врата ее гнева распахнулись, рассказ потек легко и свободно бурным потоком. Бэнкс в глазах Мэриголд выглядела убийцей. Сиделка Дерека О'Каллагана рассказала сестре Мэриголд про радость и торжество Бэнкс при известии о кончине пациента. Сиделка, которая убирала в операционной, всем раззвонила об этом, не задумываясь о последствиях. Сперва сестра Мэриголд, желая замять скандал в своей клинике, была полна решимости как можно меньше упоминать в разговоре с инспектором об этой невыразимой Бэнкс. Однако намеки Аллейна на то, что Филлипс, его ассистенты, даже она сама могут подпасть под подозрение, заставили ее говорить. Теперь она заявила, что Бэнкс наверняка агент политических противников сэра Дерека. Аллейн дал ей возможность говорить и говорить, усиленно стараясь оставаться невозмутимым. Он обнаружил, что у нее великолепная память, и, аккуратно расспрашивая, подвел ее к тем событиям, которые происходили непосредственно перед операцией и во время ее. Оказалось, что из персонала клиники в операционной оставались в одиночестве Филлипс, она сама, Томс и, возможно, одна из сиделок. Мистер Томс, как ей казалось, вышел из операционной в предоперационную через несколько секунд после того, как сэр Джон приготовил шприц для инъекции. Когда она повторила все три-четыре раза, Аллейн сказал, что жестоко с его стороны столько времени задерживать ее и теперь он хотел бы повидать личную сиделку сэра Дерека и ту, которая убиралась в операционной. Он попросил сестру Мэриголд не упоминать о результатах вскрытия.

Первой пришла сиделка, что убирала в операционной. Она нервничала и пыталась избежать прямых ответов на вопросы, но скоро осмелела и принялась рассказывать про то, как непристойно радовалась Бэнкс. Она сказала, что Бэнкс вечно вколачивала в голову остальных сиделок большевистские идеи. Потом нервно добавила, что Бэнкс — хорошая сиделка и никогда не забывает о своем долге по отношению к пациенту. Описала все принадлежности, которые были приготовлены на столике перед операцией: полный пузырек с раствором гиосцина, ампула сыворотки, шприцы, сосуд с дистиллированной водой. Выразила абсолютную уверенность в том, что пузырек гиосцина был полон. Ей кажется, что с тех пор часть гиосцина использовали. Нет, она не обратила внимание на пузырек сразу после операции. Это совпадало с тем, что сказала старшая сестра. Сама сиделка убрала все инструменты и препараты и тщательно помыла снаружи все лотки и пузырьки. Ведь старшая сестра такая придира… «Нечего и думать найти отпечатки пальцев на этом пузырьке», — со вздохом сказал себе Аллейн. Он поблагодарил и отпустил сиделку.

Затем в комнату прислали сиделку Грэхем, личную сиделку О'Каллагана. Она тихо вошла, улыбнулась Аллейну и выжидательно встала перед ним, убрав руки за спину. У нее были широко поставленные голубые глаза, широкий улыбчивый рот, слегка выступающие зубы и аккуратная фигурка. Инспектор с удовольствием отметил, что она вызывает ощущение компетентности и спокойствия.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Аллейн. Она сразу уселась поудобнее и больше не ерзала.

— Вы ухаживали за сэром Дереком, правильно? — начал он.

— Да.

— Сколько времени прошло с того момента, как он поступил в лечебницу, до операции?

— Почти час, по-моему. Его привезли вскоре после того, как я заступила на дежурство в пять часов. Операция началась без четверти шесть.

— Понятно. Послушайте, сестра Грэхем, вы не могли бы рассказать мне весь этот час в подробностях, как если бы вы его записывали?

Она серьезно посмотрела на него.

— Попытаюсь, — сказала она наконец, бросив тревожный взгляд на записную книжку, которую вытащил Аллейн.

— Вскоре после того, как я заступила на дежурство, позвонили, что прибудет сэр Дерек и что я должна быть его личной сиделкой. Я встретила каталку, уложила пациента в постель и подготовила его к операции.

— Вы делали ему какие-нибудь уколы?

— Нет. Обычную инъекцию атропина и морфия мы не делали, ее заменил укол гиосцина, который делает сэр Джон.

— Понятно. Итак, сиделка?

— Пока мы этим занимались, приехали леди О'Каллаган и сестра сэра Дерека. Когда приготовления закончились, их впустили в его палату. Он был в полубессознательном состоянии. Я понятно рассказываю?

— Восхитительно. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста.

— Минутку, дайте подумать. Сперва я была в палате с ними вместе. Леди О'Каллаган вела себя очень хорошо — тихо, не беспокоила пациента. Мисс О'Каллаган выглядела страшно расстроенной. Они сели около кровати. Я вышла, чтобы поговорить с сэром Джоном. Когда я вернулась обратно, дамы разговаривали. Сэр Дерек лежал, закрыв глаза, но на секунду открыл их и застонал. Мне кажется, в этот момент он пришел в сознание и ему было очень плохо. Леди О'Каллаган вышла на минутку, чтобы поговорить с сэром Джоном. Потом мы все вернулись, и сэр Джон обследовал пациента. Пациенту, казалось, стало намного легче, но мне подумалось, это потому, что он был без сознания, причем гораздо глубже, чем за все время с момента поступления. Сэр Джон поставил диагноз: разрыв воспаленного аппендикса и начавшийся абсцесс. Он предложил вызвать мистера Сомерсета Блэка и немедленно произвести операцию. Леди О'Каллаган стала умолять его, чтобы он оперировал сам, и сэр Джон в конце концов согласился. Я вывела леди О'Каллаган и мисс О'Каллаган из палаты.

Сестра Грэхем сделала паузу и очень серьезно посмотрела на инспектора.

— Прежде чем они вышли из комнаты, не было больше никаких происшествий?

— Вы имеете в виду?.. Кое-что было, но, пожалуйста, инспектор Аллейн, не придавайте этому большого значения. Я уверена, что пациент совершенно не соображал, что говорит.

— А что он сказал?

— Он открыл глаза и сказал: «Нет… не давайте…», после чего тут же снова впал в бессознательное состояние.

— А вы поняли, что именно он пытался сказать?

— Это могло быть все, что угодно.

— Куда он смотрел в этот момент?

— На сэра Джона, который был ближе всех к кровати.

— Как бы вы описали его взгляд? Умоляющий? Взывающий? Какой?

— Н-нет. Он… он вроде как был испуган. Был похож на пациента, которому дали наркотик — морфий, например. Он так смотрел… тупой хмурый взгляд — я часто вижу его у больных, на которых начинает действовать успокоительное.

— Но вы же мне сказали, что ничего такого ему не давали.

— Я ему ничего не давала, — сказала сиделка Грэхем.

— В вашем голосе, сиделка, слышится странная интонация. Вы ему ничего не давали… Что вы этим хотите сказать?

Она тревожно заерзала и слегка покраснела.

— Я никому про это не говорила, — сказала она ему. — Я считаю, это очень опасно: говорить о том, чего точно не знаешь.

— Совершенно верно. Но вам не кажется, что мне лучше все-таки сказать? Сиделка Грэхем, сэр Дерек О'Каллаган был убит.

Аллейн внимательно посмотрел на сиделку. Она была изумлена и потрясена. Она быстро взглянула на него, словно хотела убедиться, что не ослышалась.

Он продолжал:

— Ему дали смертельную дозу гиосцина. По меньшей мере в отношении четырех человек возможно подозрение. Тот самый эпизод, о котором вы не хотите поведать, может спасти невиновного человека. Я слишком набил руку в своем деле, чтобы делать скоропалительные идиотские выводы. Вам действительно кажется, что вы хорошо поступите, не сказав мне, в чем дело?

— Наверное, нет.

— Позвольте мне помочь вам. Вам кажется, что кто-то — правильно? — дал О'Каллагану какое-то лекарство?

— Да, было похоже на то. Однако лекарство не могло так быстро подействовать.

— Что случилось после того, как вы вернулись к вашему пациенту? Что вы обнаружили?

— Вы очень… очень проницательны, — сказала она. — Вернувшись, я стала приводить палату в порядок. Пациент, казалось, спал. Я подняла ему веко и увидела, что он без сознания. Зрачок не был сужен. Тогда я поняла, что морфия ему не давали. Тут я заметила под стулом у кровати маленький клочок белой бумаги. Я подобрала его и разглядела на нем остатки восковой печати, как бывает на аптечных порошках. Его там определенно не было, когда в палату привезли сэра Дерека.

— Вы его сохранили?

— Я… да, он у меня. Тогда я еще подумала, что же ему могли дать, и, когда палату убирали, положила кусок бумаги в тумбочку. Он должен еще быть там.

— Попозже, с вашего разрешения, я на него взгляну. Кто сидел на этом стуле?

— Мисс О'Каллаган, — тревожно сказала она.

— И мисс О'Каллаган оставалась с пациентом одна? Сколько времени? Три минуты? Пять?

— Скорее минут пять, как мне кажется.

— Еще что-нибудь вы заметили? Может, он пил воду, как вам кажется?

— Стакан воды у постели был не полон.

— Вы образцовый свидетель. Я полагаю, этот стакан тоже вымыт? Да… Людям моей профессии клиника представляется очень плохим местом для поисков. Не беспокойтесь больше. Может оказаться, что все это совершенно не имеет значения. Но в любом случае было бы преступлением скрывать это. Как я понимаю, сознание исполненного долга приносит утешение мятущимся сердцам.

— Не могу сказать, что это относится ко мне.

— Глупости. Теперь, будьте так любезны, принесите мне ваш клочок бумажки, хорошо? И приведите с собой сиделку Бэнкс, только не говорите ей о том, что это убийство. Кстати, что вы думаете о ее реакции на радостную весть — как я понял, она сочла ее радостной?

— Бэнкс, конечно, дура, — неожиданно заявила сиделка Грэхем. — Но она не убийца.

— А что именно она сказала?

— Что-то из Библии, насчет Господа, покаравшего врагов наших…

— Помяни Господи царя Давида и всю кротость его! — воззвал Аллейн. — Что за старая… простите, сиделка. Попросите эту леди зайти сюда, хорошо? А если услышите, что я завизжал, врывайтесь и спасайте меня. Я не испытываю ни малейшего желания умереть у ног этой мраморной богини… Кто она, кстати? Анестезия?

— Понятия не имею, инспектор, — сказала сиделка Грэхем, внезапно широко улыбнувшись.

Она бодро вышла и через несколько минут вернулась с маленьким квадратиком белой бумаги, в какую аптекари заворачивают приготовленные лекарства. По краям сохранились еще кусочки красного воска, а изгибы на бумаге говорили о том, что в нее была завернута круглая коробочка. Аллейн вложил листок бумаги в свою записную книжку.

— Сиделка Бэнкс ждет, — заметила сиделка Грэхем.

— Спускайте ее с поводка, — сказал Аллейн. — До свидания, сиделка.

— До свидания, инспектор.

Мисс Бэнкс вошла с весьма воинственным видом. Сесть она отказалась и, неловко выпрямившись, замерла почти на пороге. Аллейн из вежливости тоже остался стоять.

— Возможно, сиделка Грэхем сообщила вам о цели моего визита сюда? — спросил он.

— Она что-то там сказала насчет Скотланд-Ярда, — фыркнула Бэнкс. — Не знаю, что она еще говорила.

— Я расследую обстоятельства смерти сэра Дерека О'Каллагана.

— Все, что знала, я сказала на предварительном расследовании.

Аллейн решил, что тут деликатность неуместна.

— Вы не упомянули, что это было убийство, — заметил он.

На миг ему показалось, что Бэнкс испугалась. Потом она произнесла деревянным голосом:

— В самом деле?

— Да. Что вы об этом думаете?

— А откуда вы знаете, что это убийство?

— Посмертное вскрытие показало наличие по меньшей мере четверти грана гиосцина.

— Четверть грана! — воскликнула Бэнкс.

Ему вспомнился Филлипс. Никто из них не восклицал в изумлении: «Гиосцин!», но все поражались количеству.

— Вы что, не ожидали, что эта доза его убьет? — спросил он.

— Да нет же. Мистер Томс сказал… — Она осеклась.

— Что такое сказал мистер Томс?

— Я слышала, как перед операцией он сказал, что смертельная доза гиосцина составляет четверть грана.

— А как разговор перешел на такую тему?

— Не помню.

— Как я понял, вы приготовили и сделали инъекцию камфары и приготовили инъекцию сыворотки.

— Да. И ни в один шприц я не набирала гиосцин, если вы это подразумеваете.

— Вне всякого сомнения, есть способ это доказать, — сказал Аллейн. — Разумеется, мы расследуем этот вопрос.

— Уж пожалуйста, — фыркнула Бэнкс.

— Сэр Джон приготовил и сделал инъекцию гиосцина.

— Ну и что с того? Сэр Джон не стал бы травить в операционной даже своего смертельного врага. Он жуть какой щепетильный хирург.

— Я очень рад, что вы так думаете, — мягко заметил Аллейн.

Бэнкс молчала.

— Я слышал, вы смотрите на эту историю как на вмешательство Провидения, — добавил он.

— Я агностик. Я сказала «если бы».

— А-а-а, — сказал Аллейн, — понимаю, невзирая на всю загадочность ваших высказываний: если бы вы не были агностиком и верили в Провидение, то сказали бы, что это его рука… Вы не могли бы мне сказать, кто из хирургов и сиделок оставался один в операционной перед операцией?

— Не могла бы.

— Попробуйте. Вспомните, вы оставались там в одиночестве?

— Нет. Оставался Филлипс. И Томс.

— Когда?

— Как раз перед тем как мыться. Мы были в предоперационной. Филлипс вошел первым, а этот дурень за ним.

— Вы имеете в виду мистера Томса?

— Я так прямо и сказала…

— Вы не собираетесь послушать, как сегодня будет выступать Николас Какаров?

Это был выстрел наугад. Какаров должен был выступать перед большой группой просоветски настроенных личностей. Ярд считал, что будет неплохо кому-нибудь из сотрудников заглянуть туда по-приятельски. Сестра Бэнкс вскинула подбородок и злобно уставилась на инспектора.

— Я буду счастлива там присутствовать, — заявила она громко.

— Вот и молодец! — воскликнул Аллейн.

Вдохновленная, возможно, пламенными воспоминаниями о предыдущих митингах подобного рода, сиделка Бэнкс вдруг разразилась речью.

— Можете стоять тут с ухмылочкой, — бушевала она, — но вам недолго осталось! Я знаю таких, как вы: полицейский-джентльмен, последнее изобретение капиталистической системы. Вы попали на то место, которое занимаете, благодаря протекции, в то время как люди получше вас работают больше вашего за нищенскую плату. Вы падете и остальные, вроде вас, тоже, когда взойдет Заря. Вы думаете, что я убила Дерека О'Каллагана. Нет, не я его убила, но вот что я вам скажу: я гордилась бы, — слышите: гордилась бы! — если бы его убила я.

Она выпалила все это поразительно быстро и гладко, словно заучила всю эту нелепицу наизусть. Аллейн мысленно представил себе очень ясно и живо, как она повергает в немыслимое смущение дачных гостей своих приятельниц за чайным столом. Ничего удивительного, что прочие сиделки всегда ее сторонились.

— А знаете, сиделка, — сказал он, — пока Заря еще не взошла, я бы на вашем месте немного утихомирился. Если только вы не охотитесь всерьез за мученическим венцом, то разговариваете вы, как поразительно глупая женщина. У вас была точно такая же возможность, как и у всякого другого, накачать покойного гиосцином. А теперь вы вопите о своем мотиве прямо мне в капиталистическую морду. Я вам не угрожаю. Нет-нет, подождите и пока ничего не говорите. Когда вы отложите в сторону мантию мистера Какарова, может, решите, что лучше дать показания. А до тех пор, сиделка Бэнкс, уж извините за такое предложение, утихомирьтесь маленько. Скажите, пожалуйста, сиделке Харден, что я готов с ней поговорить.

Он открыл ей дверь. Бэнкс секунду постояла, глядя поверх его головы. Потом подошла к двери, остановилась и посмотрела прямо ему в лицо.

— Я вам вот что скажу, — сказала она. — Ни Филлипс, ни Харден этого не сделали. Филлипс — добросовестный хирург, а Харден — добросовестная сиделка. Они по рукам и ногам связаны профессиональной этикой. Оба.

С этим решительным утверждением она покинула Аллейна. Аллейн скривил рот и открыл свою записную книжку. Невероятно мелким и прямым почерком он записал: «Томс — разговор насчет гиосцина». Поколебавшись, он добавил: «Ф. и X. — связаны по рукам и ногам своей профессиональной этикой, говорит Б.».

Он старательно записал все это, захлопнул свою маленькую книжечку, поднял глаза и, удивленный, отпрянул. Джейн Харден вошла так тихо, что он ее не слышал. Она стояла, сплетя пальцы, и глядела в лицо инспектору. Во время предварительного расследования ему показалось, что она очень хороша собой. Сейчас, когда лицо Джейн оттеняла белая косынка, не так бросалась в глаза ее крайняя бледность. Она была прекрасна той красотой, которая присуща тонким лицам. Контуры лба и скул, маленькие впадинки у висков и тонкая линия глазниц напоминали рисунки Гольбейна. Глаза у нее были темно-серые, нос — абсолютно прямой, а рот очень маленький, с опущенными уголками, одновременно чувственный и упрямый.

— Простите, пожалуйста, — сказал Аллейн. — Я не слышал, как вы вошли. Садитесь, прошу вас.

Он предложил ей ближайшее из отвратительных кресел, развернув его к окну. Уже смеркалось, по углам и под потолком сгущалась холодная темнота. Джейн Харден села и сжала шишечки подлокотников изящными длинными пальцами, которые не сделала красными даже работа сиделки.

— Как я понимаю, вы знаете, почему я здесь? — спросил Аллейн.

— Что оказалось… вскрытие закончено? — Она говорила довольно спокойно, но словно слегка задыхалась.

— Да. Он был убит. Гиосцин.

Она напряглась и стала совершенно неподвижной.

— Поэтому объявлено расследование, — сказал спокойно Аллейн.

— Гиосцин… — прошептала она. — Гиосцин. Сколько?

— По меньшей мере четверть грана. Сэр Джон влил ему одну сотую, как он мне сказал. Так что кто-то еще дал пациенту чуть больше одной пятой грана — шесть двадцать пятых, если быть точным. Конечно, могло быть и больше. Не знаю, можно ли полагаться на вскрытие с точки зрения точности дозы.

— Я тоже не знаю, — сказала Джейн.

— Я должен задать вам несколько вопросов.

— Да?

— Боюсь, что для вас это очень тяжело. Вы лично знали сэра Дерека, верно?

— Да.

— Мне очень жаль, что я вынужден вас беспокоить. Давайте как можно скорее с этим покончим. Касательно инъекции сыворотки. К концу операции сэр Джон и мистер Томс попросили принести шприц с сывороткой. Сестра Мэриголд сказала, чтобы это сделали вы. Вы подошли к боковому столику, где нашли нужный шприц. Он действительно был полностью приготовлен?

— Да.

— На предварительном следствии выяснилось, что вы немного замешкались. Почему?

— Шприцев было два. Мне было нехорошо, и какой-то миг я не могла сообразить, который шприц мне нужен. Потом Бэнкс сказала: «Большой шприц», и я принесла его.

— Вы замешкались не потому, что вам показалось, что с большим шприцем что-то не так?

— О нет! Ну что вы! С чего бы мне так подумать?

— Шприц приготовила сиделка Бэнкс?

— Да, — кивнула Джейн.

Аллейн с минуту помолчал. Потом встал и подошел к окну. С того места, где она сидела, его профиль казался черным, словно размытый силуэт. Инспектор смотрел из окна на чернеющие крыши. Внезапно он передернул плечами, словно от отвращения. Потом засунул руки в карманы брюк и резко обернулся. Он казался тенью, неестественно крупной на фоне желтоватого оконного стекла.

— Насколько хорошо вы знали сэра Дерека? — вдруг спросил он. Голос его прозвучал неожиданно резко в этой комнате, полной мягких и пышных тканей.

— Очень хорошо, — ответила она, помолчав.

— У вас были близкие отношения?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы часто встречались… как друзья, скажем так?

Джейн уставилась на его потемневшее лицо. Ее собственное, слабо освещенное светом, падавшим из окна, казалось осунувшимся и скрытным.

— Иногда.

— А в последнее время?

— Нет. Не понимаю, какое отношение к делу имеет мое знакомство с сэром Дереком.

— Почему вы упали в обморок?

— Я была… мне было нехорошо. Я очень измучена.

— Это имело какое-то отношение к личности пациента? Не потому ли вы лишились чувств, что сэр Дерек был так серьезно болен?

— Естественно, это меня опечалило.

— Вы когда-нибудь писали ему?

Девушка сжалась в кресле, словно он ее ударил.

— Вы можете не отвечать на мои вопросы, если не хотите, — объявил он. — Но тогда, разумеется, мне придется отправиться за ответом к другим людям.

— Я не причинила ему никакого вреда, — сказала она громко.

— Нет. Но вы когда-нибудь писали ему? Я, если помните, задал вам именно этот вопрос.

Джейн долго не отвечала. Наконец прошептала:

— О да.

— Как часто?

— Не знаю…

— Недавно?

— Сравнительно недавно.

— Письма с угрозами?

Она покачала головой, словно сгустившаяся темнота ей чем-то угрожала.

— Нет, — ответила Джейн.

Теперь он увидел, что она смотрит на него с ужасом. Он привык к таким взглядам, но, будучи человеком чувствительным, не мог с ними примириться.

— Мне кажется, будет лучше, — медленно произнес он, — если вы расскажете мне все. Ведь не нужно же мне вам объяснять, что вы входите в число людей, которых я обязан рассматривать как подозреваемых? Ваше присутствие в операционной автоматически включает вас в их число. Естественно, мне нужны объяснения.

— Мне показалось, что… моя печаль… послужила бы вам достаточным объяснением, — прошептала девушка, и он увидел, как ее бледность уступила место мучительной краске. — Понимаете, я его любила, — добавила Джейн.

— Это я, кажется, понимаю, — отрывисто сказал Аллейн. — Мне чрезвычайно жаль, что эти чертовы обстоятельства заставляют меня влезать в столь болезненные вопросы. Попробуйте представить меня чем-то вроде автомата, неприятного, но совершенно безличного. Как вы думаете, получится это у вас?

— Видимо, я должна попробовать.

— Спасибо. Прежде всего: было ли между вами и О'Каллаганом что-либо, кроме обычной дружбы?

Она сделала легкое движение.

— Нет… — она помолчала и затем добавила: — На самом деле, нет.

— Мне кажется, вы собирались сказать: «сейчас уже нет». По-моему, в прошлом что-то было. Вы говорите, что писали ему. Может быть, эти письма и прекратили вашу дружбу?

Она обдумала его вопрос и неловко сказала:

— Виновато, наверное, второе письмо.

Он подумал: «Два письма… интересно, что же случилось с первым».

Вслух он сказал:

— Я полагаю, вы знали сэра Дерека давно — это была старая дружба между семьями. В последнее время эта дружба превратилась в более близкие отношения. Когда это произошло?

— В июне… три месяца назад.

— И как долго это продолжалось?

Руки ее взлетели к лицу. Словно устыдившись этого жалобного жеста, Джейн опустила руки и произнесла внятно и громко:

— Три дня.

— Понимаю, — мягко сказал Аллейн. — Тогда вы видели его в последний раз?

— Да… вплоть до операции.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Совсем нет?

— Нет, — она откинула голову и быстро-быстро заговорила: — Все произошло по взаимной договоренности. Люди поднимают столько шума из-за половых отношений. Это ведь всего-навсего обычное физиологическое ощущение, как жажда или голод. Самое разумное — удовлетворить его естественным путем. Так мы и поступили. Не было никакой необходимости встречаться снова. Мы оба приобрели некоторый опыт — и все.

— Бедная деточка! — воскликнул Аллейн.

— Что вы хотите сказать?!

— Вы отбарабанили все это, словно заучили наизусть страницу из учебника «Первые шаги в сексе». «О новый и отважный мир!» — как сказали бы Миранда и мистер Хаксли! Но у вас, мисс Харден, получилось совсем не так, как было сказано в рецепте?

— Все получилось!

— ТОГДА ПОЧЕМУ ВЫ НАПИСАЛИ ЭТИ ПИСЬМА?

Джейн приоткрыла рот. Выглядела она жалко и смешно, в этот миг она даже не была красива.

— Вы их видели… вы их…

— Боюсь, что да, — ответил Аллейн.

Она всхлипнула — странно, без слез — и подняла руки к высокому воротничку халата, словно он душил ее.

— Сами видите, — сказал Аллейн, — лучше для вас будет сказать мне всю правду, право слово.

Она разразилась горькими рыданиями.

— Я не могу… простите… это было так ужасно… я не могу.

Аллейн снова повернулся к окну.

— Ничего-ничего, — сказал он оконному стеклу. — Не обращайте на меня внимания. Помните, я только автомат.

Она довольно быстро взяла себя в руки. Он услышал еще одно-два сдавленных всхлипыванья, затем шуршание, словно она сделала какое-то резкое движение.

— Так лучше, — произнесла она наконец. Когда он снова повернулся к ней, она сидела, глядя прямо на него, словно их беседа не прерывалась.

— Осталось совсем немного, — начал он приветливым деловым тоном, — никто вас ни в чем не обвиняет. Мне просто нужно проверить все связанное с операцией. Вы не видели сэра Дерека с июня до тех пор, пока его не привезли в лечебницу. Отлично. Кроме этих писем вы никак больше с ним не общались? Понятно. Значит, вы появились на сцене единственный раз, когда принесли шприц с тем самым противовоспалительным зельем. Вы замешкались. Потом упали в обморок. Вы уверены, что принесли нужный шприц?

— Да, конечно. Он был намного больше остальных.

— И прекрасно. С вашего разрешения, я потом на него взгляну. Как я понимаю, пузырек, бутылочка или мензурка с сывороткой…

— Это была ампула, — поправила Джейн.

— Ну да… а горшочек-пузыречек-графинчик с гиосцином находился на столе. Могли вы в расстроенных чувствах или от нездоровья набрать в шприц гиосцин вместо сыворотки, по ошибке?

— Но вы не поняли: инъекция была приготовлена, — раздраженно сказала она.

— Мне так и сказали, но я должен обязательно проверить все сам. Вы, например, уверены, что не вылили содержимое шприца и не набрали его заново?

— Разумеется, уверена. — Она говорила гораздо тверже и спокойнее, чем он мог ожидать.

— Вы помните, как взяли шприц? Вам не до такой степени было плохо, чтобы вы взяли шприц вслепую?

Это попало в точку. Она снова испугалась.

— Я… мне было очень плохо… но я знаю… о-о-о, я знаю, что не сделала никакой ошибки.

— Хорошо. Кто-нибудь на вас смотрел?

Он сейчас сам очень пристально смотрел на нее. Стемнело, но на ее лицо все еще падал свет из окна.

— Может быть… остальные… не знаю, не заметила.

— Как я понимаю, мистер Томс жаловался на вашу задержку. Может быть, он повернулся, чтобы посмотреть, что вы делаете?

— Он всегда следит за… простите. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Что вы хотели сказать?

— Только то, что у мистера Томса весьма невоспитанная привычка таращиться.

— Вы, случайно, не заметили перед операцией, сколько раствора гиосцина было в пузырьке?

Она немного подумала.

— По-моему, он был полон, — ответила она.

— Его использовали с тех пор?

— Один раз, кажется.

— Хорошо.

Он пружинистым шагом отошел от окна, нашел выключатель и включил свет. Джейн встала, руки ее дрожали, а на лице виднелись легкие следы слез.

— Вот и все, — бодро сказал Аллейн. — Выше голову, сиделка Харден!

— Постараюсь.

Он открыл ей дверь. Она замялась, посмотрела на него, словно хотела что-то сказать, но, не сказав все-таки ни слова, вышла из комнаты.

После ее ухода Аллейн еще долго неподвижно стоял, глядя на противоположную стену.

В конце концов, взглянув на собственное отражение в богато украшенном зеркале, он скорчил самому себе гримасу.

— А, к черту все это, — сказал Аллейн.

Глава 10

Томс в операционной

Вторник, шестнадцатое. Вечер


В операционную Аллейна провел мистер Томс. После ухода Джейн инспектор вышел в вестибюль и наткнулся на пухленького маленького хирурга. Аллейн объяснил, кто он, и Томс немедленно принял серьезнейшее выражение лица, которое сделало его похожим на клоуна, скорчившего трагикомическую гримасу.

— Послушайте! — воскликнул он. — Вы здесь случайно не из-за истории с сэром Дереком О'Каллаганом?

— Именно, мистер Томс, — устало откликнулся Аллейн. — Его убили.

Томс возбужденно залопотал. Аллейн предостерегающе поднял длинную узкую ладонь.

— Гиосцин. По крайней мере, четверть грана. Предумышленное убийство, — кратко сказал он.

— Батюшки! — ахнул Томс.

— Вот именно, «батюшки»!.. Я пытал сиделок, а теперь хочу увидеть место, где проводят операции. Никогда не задумывался над тем, как сильно это выражение отдает военными действиями.

— Проведение операций? — переспросил Томс. — Да. Вы правы. Сейчас там никого нет. Сэр Джон ушел. Я вам все покажу, если хотите.

— Большое спасибо, — ответил Аллейн.

Томс возбужденно болтал всю дорогу.

— Самое поразительное из того, что мне доводилось услышать. Чертовски пакостное дело, ей-богу. Надеюсь от души, что вас не посетит мысль, будто это я накачал беднягу гиосцином. Мне приходило в голову, что у вас, полицейских, есть какой-то туз в рукаве, когда назначили предварительное расследование. Да… Ну вот, мы и пришли. Это предоперационная, тут мы моемся и одеваемся на операцию. А вот тут пост анестезиолога. Вот операционная.

Он раскрыл вращающиеся двери.

— Погодите-ка, — сказал Аллейн. — Давайте нарисуем картину происходящего, хорошо? До операции вы и другие медики собрались тут.

— Ну да. Сэр Джон и я пришли вместе. Доктор Робертс на секунду зашел и ушел на пост анестезиолога, куда к нему привезли пациента.

— Здесь в это время кто-нибудь был?

— Со мной и Филлипсом, вы хотите сказать? Ну да: старшая сестра Мэриголд, вы ее знаете. Она у нас за операционную сестру. Клиника у нас маленькая, и наша старушка Мэриголд считает себя в этом деле просто асом. Потом… дайте подумать… пришли еще две сиделки. Как ее там, большевичка, и та хорошенькая девочка, которая потом упала в обморок, — Харден.

— О чем вы разговаривали?

— О чем разговаривали? — эхом откликнулся Томс. У него была любопытная привычка изумляться простейшему вопросу, словно он до него не доходил. Он вытаращил глаза и открыл рот. Затем издал короткий и раздражающий, по мнению Аллейна, хохоток.

— О чем мы говорили? — повторил он. — Дайте-ка вспомнить. О, я спросил сэра Джона, не видел ли он спектакль в «Палладиуме» на той неделе, и… — он осекся и снова вытаращил глаза.

— И что же такое с этим спектаклем? — терпеливо спросил Аллейн.

— Сэр Джон ответил, что не видел.

Томс был страшно смущен, точно едва не сморозил какую-то дикую непристойность.

— Я не ходил на той неделе в «Палладиум», — заметил Аллейн, — а говорят, что спектакль там очень хорош.

— Ну да, — промямлил Томс, — неплохой. Хотя на самом деле страшная чепуха.

Он выглядел весьма сконфуженно.

— А сэр Джон видел этот спектакль? — небрежно спросил Аллейн.

— Э-э-э… нет, не видел.

— Вы обсуждали с ним какой-то эпизод?

— Нет. Я только упомянул про спектакль — ничего особенного.

Наступила долгая пауза. Томс насвистывал себе под нос.

— В течение всего этого времени, — наконец спросил Аллейн, — кто-нибудь из операционной бригады оставался один?

— Здесь?

— Здесь.

— Дайте вспомнить, — взмолился Томс. Аллейн дал ему вспомнить. — Н-нет… нет. Насколько я помню, мы все были вместе. Потом одна из сиделок показала Робертсу пост анестезиолога. Значит, остались сэр Джон, остальные две сиделки и я. Я пошел вместе с Мэриголд в операционную, поглядеть, что и как. Сэр Джон и вторая сиделка — хорошенькая — остались в предоперационной. Они там и были, когда я вернулся. Тут Робертс и я стали мыться, а сэр Джон тем временем пошел в операционную сделать свой укол гиосцина. Он всегда готовит и вкалывает его сам. Странная блажь. Обычно всю такую ерунду оставляют анестезиологу. Разумеется, в этом случае мы все страшно торопились. Пациенту не делали обычный укол морфия и атропина. Так, что там дальше… Дамы наши бегали туда-сюда, вроде так. Я помню, что эта… как ее там… — а, Бэнкс! — спросила меня, почему сэр Джон не пользуется аптечным готовым препаратом.

— И почему же?

— А-а-а… ну, наверное, потому, что он хочет быть уверенным в правильности дозы.

— А потом?

— Я пошел в операционную.

— Где присоединились к Филлипсу?

— Да. Он как раз в этот момент опустил таблетку в дистиллированную воду.

— Вы заметили маленькую трубочку — сколько таблеток в ней оставалось? Я просто хочу уточнить, понимаете?

— Разумеется. Но, видите ли, это же трубочка — содержимого ее не разглядеть, разве только заглянуть внутрь, да и тогда можно только догадываться. Но, конечно, там должно было остаться девятнадцать, потому что трубочка была новая.

— Откуда вы знаете, мистер Томс?

— Ну, так получилось, я увидел, что у него две трубочки, и что-то сказал ему насчет этого, а он ответил, что одна из трубочек уже пуста, так что он открыл другую.

— И что дальше было с пустой трубочкой?

— А черт ее знает… Наверное, он ее выбросил. Послушайте… того… э-э-э… как вас зовут?

— Аллейн.

— А-а-а. Так вот, послушайте, Аллейн, не придавайте, пожалуйста, никакого значения этой второй трубочке, ладно? Потому что это не имеет совершенно никакого значения. Все очень просто. Филлипс пользуется футляром для шприцев, в который помещаются две-три такие трубочки. Он, очевидно, использовал последнюю таблетку на предыдущей операции и забыл, что она была последней. Это так легко…

— Понимаю. Я ведь расспрашиваю, просто чтобы проверить.

— Да, но…

— Я сам, ради своей работы, хочу усвоить для себя каждое движение в этой операции, мистер Томс. Это страшно сложная и путаная штука, и я пытаюсь выучить ее, как урок. Вы помните, что говорили при этом?

— Н-ну… я пошутил что-то насчет этих двух трубочек… вроде как произнес, что больно жирно для сэра Дерека… а потом сказал, что Филлипс добавляет очень много воды.

— Это его смутило?

— Господи, конечно, нет. Я хочу сказать, что сэр Дерек всегда сохраняет достоинство. То есть он попросту заткнул мне рот. У него совершенно нет чувства юмора.

— Вот как? Вы вышли вместе?

— Да. Я пошел в предоперационную, а сэр Джон — на пост анестезиолога, чтобы сделать укол. Я вышел первым.

— Точно, мистер Томс?

— Ну да, — ответил Томс, широко раскрыв глаза. — А что такое?

— Я только хочу точно установить очередность всего происходившего. Теперь давайте посмотрим операционную, хорошо?

Томс еще раз толкнул вращающиеся двери своим упругим задом, и на сей раз инспектор Аллейн прошел за ним следом.

Операционная была вычищена до невозможности скрупулезно. Место, где царили кафель, хромированная сталь и белая эмаль. Томс повернул выключатель, и на миг огромная бестеневая лампа обрушила усеченный конус раскаленного света на белую поверхность стола. Операционная немедленно ожила, словно в ожидании пациента. Томс выключил бестеневую лампу и вместо нее зажег маленькое бра над столиком на резиновых колесиках, стоявшим у стены.

— Вот так все и было на той операции? — спросил Аллейн. — Все на тех же местах?

— Э-э-э… Да, по-моему, так. Да.

— Как лежал пациент?

— Головой сюда. На восток, по всем канонам. Ха-ха-ха…

— Понимаю. Возле стола стояла, вероятно, каталка?

— Ее сразу увозят, после того как пациента перекладывают на стол.

— Там, возле окон, столик, куда выкладывают шприцы?

— Верно!

— Не могли бы вы показать мне, где стоял каждый из вас, когда делали каждый конкретный укол? Погодите-ка… я набросаю план… Память у меня безнадежная. Черт, где мой карандаш?

Аллейн раскрыл записную книжку и вытащил из кармана маленькую складную линейку. Он промерил пространство на полу и сделал крохотный планчик, где отметил расположение операционного стола и столика на колесах. Затем нанес на план положение врачей и сестер, как ему рассказывал Томс.

— Сэр Джон был вот здесь, примерно у середины стола, правильно? Я стоял напротив, вот тут. Мэриголд находилась тут, наготове, а две другие свободно передвигались.

— Ясно. Ну, а где они все были во время операции, если можете точно показать?

— Хирурги и анестезиолог там, где я вам показал. Мэриголд — справа от сэра Джона, а две остальные — где-то за нашими спинами.

— А инъекция камфары?

— Мы стояли как и раньше, кроме этой старой большевички, которая делала укол. Она должна была быть здесь, возле руки пациента.

— Вы не наблюдали за тем, как сиделка Бэнкс делает укол?

— Да нет, по-моему. Я не заметил. Все равно ее руки были бы скрыты ширмой, которая ставится поперек груди пациента.

— Ага… Я потом посмотрю на нее, с вашего разрешения. Так, теперь насчет инъекции сыворотки.

— Это было уже после того, как сэр Джон зашил рану. Я обработал шов, наложил повязку и попросил сыворотку. Обругал бедную девочку на чем свет стоит за то, что она заставила меня ждать… и почувствовал себя форменной скотиной, когда через две минуты она хлопнулась на пол. Каково, а? Я стоял здесь, с внутренней стороны стола. Сэр Джон напротив меня. Мэриголд перешла ко мне. Робертс и Бэнкс, если я правильно помню ее имя, хлопотали над пациентом, и Робертс все блеял насчет пульса и так далее. Они оба стояли в изголовье у пациента.

— Погодите минутку. Я зарисую их положение. Потом, может быть, я попрошу вас воспроизвести для меня эту операцию. Полагаю, вы не сомневаетесь, что вам принесли нужный шприц с сывороткой? Я имею в виду тот, которым вы делали вливание.

— Ни капли не сомневаюсь. Все было в полном порядке.

— После вашего укола в состоянии пациента произошли какие-либо заметные перемены?

— Это у Робертса надо спрашивать. Я-то считаю, что он встревожился по поводу состояния пациента намного раньше, чем я сделал укол. Помните, он просил ввести пациенту камфару? Естественно, вы можете подумать, что я просто хочу заострить на этом внимание. Что ж, инспектор, так оно и есть. Я полагаю, инъекция сыворотки — слабое место в моей ситуации. Но все-таки не я приготовил шприц и вряд ли мог спрятать его и вытащить затем, как фокусник, из-за своего левого уха. А? Ха-ха-ха!

— Давайте на него посмотрим, — невозмутимо сказал Аллейн, а тогда уж и решим.

Томс направился к одному из шкафчиков с инструментами и вернулся со шприцем, при виде которого Аллейн издал краткий вопль ужаса.

— Бог мой, мистер Томс, вы что, коновал? Не хотите же вы сказать мне, что вонзили этот кошмар в тело бедняги? Он же размером с огнетушитель!

Томс вытаращил на Аллейна глаза, а потом расхохотался.

— Он ничего не почувствовал. Ну да, мы вкатили ему весь шприц. Ну что, мог ли я спрятать, а затем вытащить такой шприц с помощью только ловкости рук?

— Господи, нет, конечно! Уберите его, пожалуйста. Меня тошнит при одном его виде. Что за мерзкий, непристойный, отвратительный инструмент!

Томс шутя сделал вид, что собирается сделать инспектору укол этим шприцем. Аллейн схватил шприц и отобрал. Фыркая от отвращения, он внимательно рассмотрел его.

— А вот такими шприцами делали два других укола, — объяснил Томс, который всматривался в ряды инструментов. Он показал Аллейну шприц для внутримышечных вливаний.

— Достаточно устрашающие, но не такие кошмарные. Таким пользуется и доктор Робертс?

— Да… вернее, нет. Доктор Робертс не делал вливание камфары. Это сделала сиделка.

— Ах да. Так делается всегда?

— Это довольно распространенное правило. Вообще-то эту инъекцию делает анестезиолог, но нет ничего необычного в том, что он попросил об этом сиделку.

— Эта иголка такая тоненькая… Я полагаю, шприц никогда не носят при себе в положении полной готовности?

— Ну, конечно, нет! В операционной, разумеется, их кладут полностью готовыми к уколу.

— Вы не возражаете, если я попрошу вас показать мне, как наполняют шприц?

Он подал Томсу небольшой шприц. Хирург налил воды в мензурку, надел иглу и выдвинул плунжер.

— Вот, пожалуйста. Если используется таблетка, обычно шприц наполовину наполняют, потом выливают в мензурку, растворяют таблетку, а потом снова набирают в шприц.

— И все дело занимает только несколько секунд?

— Н-ну… таблетке нужно еще раствориться. Сыворотка и камфара были уже в готовой форме.

— Да, это я усвоил. Можно мне увидеть пузырек, в котором хранится сыворотка?

— Ее не хранят в пузырьке, ее хранят в ампулах, которые содержат точную дозу. Пустые ампулы выбрасывают. В операционной они не валяются. Хотите — найду вам полную ампулу и принесу?

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Томс. Боюсь, что я страшный зануда и очень вам надоел.

Томс горячо возразил, что ему вовсе не скучно, и суетливо вышел. Аллейн задумчиво прохаживался по операционной, пока толстячок не вернулся.

— Вот, пожалуйста, — весело сказал Томс. — Это ампулы камфарного масла. Это противовоспалительная сыворотка, а тут — раствор гиосцина. На всех ампулах, как сами видите, этикетки. Я вот что предлагаю: я выложу все на стол точно так же, как это было перед операцией. Хотите?

— Это было бы замечательно!

— Ну-ка, посмотрим: тут ампулы, тут сыворотка. Вот пузырек с раствором гиосцина. Мне показалось, что вы и на него захотите посмотреть. Старомодная штука: гиосцин тоже должен быть в ампулах, но старшая сестра у нас — ископаемое…

— Как я вижу, пузырек почти полон.

— Да. По-моему, из него сделали всего одну Инъекцию.

Аллейн мысленно отметил, что это совпадает с мнением сиделки Харден и санитарки, которая убирала в операционной: пузырек был полон перед операцией и с тех пор использовался всего один раз.

— Кто-нибудь имеет доступ к этому пузырьку? — вдруг спросил Аллейн.

— Что? Да, конечно — любой из операционной бригады.

— Можно мне отлить немножко, чтобы отдать раствор на экспертизу?

Он вытащил из кармана крохотный пузыречек, и Томс, которому происходящее было крайне интересно, наполнил его раствором гиосцина.

— Вот, пожалуйста. На чем мы остановились? А-а-а! Так вот, здесь рядышком — маленький шприц для камфары, еще один небольшой шприц для гиосцина — они вмещают двадцать пять минимов каждый[5]. Вот таким воспользовался сэр Джон, когда растворял таблетку и делал укол. Тут эта громадина для сыворотки. Вмещает десять кубиков.

— Десять кубиков?

— Примерно сто шестьдесят минимов, — объяснил Томс.

— Сколько это в галлонах?

Томс посмотрел на инспектора так, словно тот изрек что-то по-китайски, а затем разразился хохотом.

— Шприцы у нас не настолько солидные, — сказал он. — Сто шестьдесят минимов равняется двум и двум третям драхмы. Так понятнее?

— Не намного, — проворчал Аллейн. — Потом меня, может быть, и осветит заря вашей учености… Тьфу! Я стал выражаться в духе сиделки Бэнкс. Какова крепость этого раствора гиосцина?

— Четвертьпроцентный раствор.

— Но… что это значит? Нет уж, пускай для этого расследования ищут кого-нибудь поумнее меня.

— Глядите веселей! Это один гран в одной, одной десятой унции воды.

— Звучит так, словно и впрямь что-то означает!.. Надо мне посмотреть все эти кошмарные мелкие меры на последней странице тетрадки в клеточку. Ну-ка, погодите. Не говорите ни слова, пожалуйста, мистер Томс, — взмолился Аллейн. — Я решаю пример на умножение.

Он скорчил гримасу и стал загибать и разгибать пальцы.

— Двадцать пятые доли перевести в единицы… нет… да и на черта это нужно… Проклятие!.. Ну-ка, погодите… — Он широко раскрыл глаза и начал быстро говорить: — Шприц в двадцать пять минимов вмещает одну двадцатую грана гиосцина, а этот ветеринарный насос мог бы вместить одиннадцать тридцать вторых грана. Вот! — гордо прибавил он.

— Совершенно верно — молодец! — воскликнул Томс, хлопнув инспектора по плечу.

— Погодите, это еще не все. Я и не то умею! Одиннадцать тридцать вторых — это на три тридцать вторых больше, чем четверть грана, которая составляет всего лишь восемь тридцать вторых. Ну как?

— Блистательно, но я не вижу связи.

— В самом деле? — беспокойно спросил Аллейн. — И все же секундой раньше мне показалось, что это важно. Ну ладно… я и сам забыл почему. Запишу это себе, и все.

Мистер Томс зашел ему за спину и с любопытством посмотрел на крохотные каракули Аллейна.

— Ничего не видно, — пожаловался Аллейн и подошел к выключателю.

Мистер Томс не последовал за ним, поэтому не видел его последнюю запись, которая гласила: «В большом шприце могло содержаться чуть больше того количества гиосцина, которое было обнаружено при вскрытии».

Инспектор аккуратно захлопнул маленькую книжечку и положил ее в карман.

— Тысячу раз спасибо, мистер Томс, — сказал он. — Вы очень облегчили мне задачу. Ну вот, на сегодня остался всего один человек, с которым мне нужно увидеться, — доктор Робертс. Не скажете, как мне его найти?

— Ну-у-у… Видите ли, он ведь здесь не штатный анестезиолог, хотя и делает кучу работы за доктора Грея. Его не было в клинике с той самой операции. Мне кажется, в это время вы найдете его дома. Если хотите, я позвоню ему.

— Очень любезно с вашей стороны. А где он живет?

— Не имею представления. А зовут его Теодор. Я знаю, потому что слышал, как Грей называл его «Дора». Дора! — мистер Томс долго хохотал, потом провел Аллейна к черной дыре в стене, где стоял телефон.

Он зажег свет и сверился с телефонным справочником.

— Вот, пожалуйста. Робертс, Робертс, Робертс… Доктор, Теодор. Вигмор-стрит. Тот, кто вам нужен.

Он набрал номер. Аллейн терпеливо прислонился к стене.

— Алло! Это дом доктора Робертса? Он там? Спросите его, может ли он принять инспектора… он сделал паузу и прикрыл ладонью трубку, — Аллейна, правильно?.. Да, спросите его, не примет ли он инспектора Аллейна, если тот заедет к нему прямо сейчас.

Томс повернулся к Аллейну.

— Он дома — все в полном порядке, кажется… Привет, Робертс, это Томс. Тут со мной инспектор Аллейн из Скотланд-Ярда, по делу О'Каллагана. Они обнаружили гиосцин — четверть грана. Ага, подскочили?! Что?.. Нет, не знаю… Да, конечно… Да ладно, не волнуйтесь вы так. Они не собираются пока вас арестовывать. Ха-ха-ха! Что?!.. Отлично — минут через двадцать, наверное… Осторожно, приятель — не выдайте себя случайным словом!

Он повесил трубку и, взяв Аллейна за локоть, провел к входной двери.

— Бедный старина Робертс в страшной панике, фыркает и брызжет слюной в телефон как бог весть кто. Ладно, дайте знать, если я смогу вам чем-нибудь еще помочь!

— Обязательно. Большое вам спасибо. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи. Приготовили пару наручников для старины Робертса, а? Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — ответил Аллейн. — Спокойной ночи.

Глава 11

Анестезиолог

Вторник, шестнадцатое. Вечер


У доктора Робертса был миленький маленький домик на Вигмор-стрит с двумя окнами на первом этаже и большой красной дверью, которая занимала чуть ли не всю стену.

Лакей, маленький и веселый под стать дому, провел Аллейна в приятную комнату — помесь кабинета с гостиной, где стены и книжные полки были яблочно-зеленого цвета. Там висели переливчатые занавески и стояли удобные кресла. Над камином располагалась великолепная картина, на которой множество маленьких человечков каталось на коньках по озеру, обсаженному рождественскими елками. В камине потрескивали дрова. На столе возле книжных полок лежала рукопись, прижатая старым деревянным стетоскопом, тем самым, который показался мистеру Томсу таким нелепым.

Одобрительно взглянув на картину, Аллейн подошел к книжным полкам, где обнаружил соблазнительную коллекцию современных романов, Шекспира издания «Вариорума», который вызвал у него искреннюю зависть, и несколько работ по евгенике и психоанализу. Среди этих трудов был том почтенного вида, озаглавленный «Обесцененная валюта», автор Теодор Робертс. Аллейн вытащил книгу и просмотрел оглавление. Это оказалась серия статей о наследственных заболеваниях. Робертс, очевидно, делал по ним доклады на заседаниях международного конгресса по евгенике и сексуальным реформам.

Аллейн все еще вчитывался в научные труды Робертса, когда вошел сам автор.

— Полагаю, инспектор Аллейн? — произнес он.

Аллейн с большим трудом удержался от ответа: «Полагаю, доктор Робертс?»[6]

Заложив книгу большим пальцем, он пошел навстречу анестезиологу. Робертс тревожно заморгал и бросил взгляд на книгу в руках инспектора.

— Да, доктор Робертс, — улыбнулся Аллейн, — вы застали меня на месте преступления. Никогда не могу устоять перед тем, чтобы порыскать по книжным полкам, и мне было так интересно посмотреть, что пишете вы сами.

— О, — рассеянно ответил Робертс, — я этим интересуюсь. Присядьте, инспектор.

— Спасибо. Да, проблемы наследственности поразительно притягательны даже для дилетанта вроде меня. Однако я пришел сюда не затем, чтобы исповедаться в полном незнании вашей области, а затем, чтобы восполнить пробелы в моем расследовании. Насчет этого дела О'Каллагана…

— Я с большим огорчением узнал о результатах вскрытия, — официальным тоном сказал Робертс. — Это ужасно, такое потрясение, невозместимая потеря… — Он нервно пошевелил пальцами, сглотнул и поспешно добавил: — Мне крайне неприятно и в силу чисто личных мотивов. Поскольку я был анестезиологом на операции, я чувствую, что несу возможную ответственность за случившееся. Может быть, я с самого начала должен был заметить, что не все в порядке. Я и беспокоился, почти с самого начала, по поводу его состояния. Я так и сказал сэру Джону и Томсу.

— И что они вам ответили?

— Сэр Джон, как и полагается, был занят своим собственным делом. Он просто предоставил мне самому справляться с проблемами. По-моему, он что-то сказал в ответ на мои слова о том, что пациенту стало плохо. Что ответил Томс, я вообще не помню. Инспектор Аллейн, я искренне надеюсь, что вы сможете снять с сэра Джона малейшую тень подозрения. Никакое сомнение на его счет недопустимо.

— Надеюсь, что смогу выяснить его участие в этом неприятном деле, как только будет проведено обычное расследование. Быть может, вы мне в этом посодействуете, доктор Робертс?

— С радостью. Но не стану пытаться отрицать, что я весьма эгоистично беспокоюсь на собственный счет.

— Но ведь вы же не делали уколов?

— Нет, слава богу, нет.

— Как это получилось? По моим представлениям, анестезиолог должен был бы сам сделать укол камфары и гиосцина.

Робертс сперва ничего не ответил, просто сидел, глядя на Аллейна со странно беспомощным выражением нервного лица. Аллейн заметил, что, стоило ему заговорить с Робертсом, доктор словно морщился. Так случилось и на этот раз. Доктор поджал губы и резко выпрямился в кресле.

— Я… я никогда не делаю уколов, — сказал он. — У меня личная и очень мучительная причина так поступать.

— Вы не могли бы мне сказать, в чем она заключается? Видите ли, то, что вы не делали уколов, очень важно для вашего алиби. Вы не видели пациента, когда он был в сознании, поэтому, честно говоря, вряд ли могли влить гиосцин ему в глотку так, чтобы никто не заметил, что вы вытворяете.

— Да-да. Понимаю. Я расскажу вам. Много лет назад я вколол большую дозу морфия, и пациент умер по моей халатности. Я… я так и не смог с тех пор заставить себя делать уколы. С психологической точки зрения такое поведение является болезненным и слабохарактерным. Мне следовало преодолеть этот комплекс, но я, к сожалению, не смог. На некоторое время я даже потерял присущее анестезиологам хладнокровие. Потом меня срочно вызвали на неотложную операцию у пациента с тяжелым сердечным заболеванием, и операция эта прошла успешно. — Робертс показал Аллейну стетоскоп и рассказал его историю. — Этот инструмент представляет собой интересный психологический эксперимент. Я начал отмечать на нем все успешные операции на больных с сердечными расстройствами. Это мне необыкновенно помогло, но сделать укол я до сих пор не в состоянии. Возможно, в один прекрасный день я смогу и это. Сэр Джон знает про эту мою… особенность. Я рассказал ему эту историю в первый раз, когда был у него анестезиологом. Это было уже давно, в одной частной лечебнице. Он был настолько внимателен, что запомнил это. Кроме того, по-моему, он предпочитает делать укол гиосцина сам.

Во время своего печального признания Робертс очень побледнел. Тем любопытнее было наблюдать, как, несмотря на очевидный дискомфорт, он не потерял привычки изъясняться языком научных статей.

— Большое вам спасибо, доктор Робертс, — мягко сказал Аллейн. — Не беспокойтесь больше об этом. Вы говорили, что с самого начала волновались о состоянии сэра Дерека. Как вы считаете, его состояние соответствовало отравлению гиосцином?

— Я размышлял над этим с тех пор, как позвонил Томс. Мне кажется, да. Разумеется, в свете данных, полученных при вскрытии, очень соблазнительно связать свои наблюдения с имеющимся результатом без дальнейшего рассмотрения.

— Вы заметили определенные изменения в состоянии пациента? Или те же самые симптомы становились все более выраженными, если я правильно говорю?

— Пульс был очень замедленным, когда я впервые обследовал его на посту анестезиолога. Его состояние в течение операции беспокоило меня все больше.

— Значит, никаких резких перемен на протяжении всей операции не было? Только прогрессирующее ухудшение?

— Совершенно верно. Можно сказать, симптомы проявились более явственно после того, как сэр Джон сделал первый разрез.

— То есть после того как он сделал инъекцию гиосцина?

Робертс быстро взглянул на инспектора.

— Да, совершенно верно, — быстро сказал он. — Но разве не понятно, что небольшая доза, которую вколол сэр Джон, — по-моему, одна сотая грана — естественным образом ухудшила бы состояние больного, если бы гиосцин ему давали раньше?

— Совершенно верно, — согласился Аллейн. — Несомненно, это важный момент. Если я вас правильно понял, доктор Робертс, вы считаете, что смертельная доза гиосцина так или иначе попала в организм пациента до операции?

— По-моему, да. — Робертс нервно сморгнул. У него была привычка помаргивать, этим он напоминал Аллейну взволнованного подростка. — Разумеется, — неловко добавил он, — я понимаю, инспектор, если бы я сказал, что смертельная доза попала к пациенту, когда он был на столе, это послужило бы только к моей выгоде. Но это, на мой взгляд, совершенно невероятно.

— Тут я должен вставить избитую прописную истину, что невиновному человеку всегда лучше говорить правду, — сказал Аллейн. — Знаете ли вы, что, по меньшей мере, две трети трудностей в делах об убийствах вызваны тем, что безвинные кретины врут как по нотам? Говорю по собственному опыту.

— Вот как? Полагаю, возможность самоубийства в данном случае исключена?

— Пока что это кажется весьма невероятным. Почему? Как? Где мотив?

— Нет необходимости искать банальные мотивы, — Робертс поколебался и заговорил неожиданно уверенно и быстро: — Предлагаю вашему вниманию свою гипотезу. Конечно, вы можете обвинить меня в том, что я оседлал своего любимого конька. Как вы уже поняли, я очень интересуюсь наследственным безумием. В семье сэра Дерека О'Каллагана такая наследственность есть. Она проявилась у его отца, сэра Блэйка О'Каллагана. По-моему, он временами страдал суицидоманией[7]. В этой семье слишком много браков между кровными родственниками. При этом, заметьте, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что обычное яростное осуждение таких браков необходимо пересмотреть в свете…

Вся его неловкость куда-то пропала. Он читал Аллейну лекцию добрых десять минут, при этом все больше возбуждаясь. Он цитировал собственные труды и прочие авторитеты. Он ополчился на британскую общественность в лице одного из выдающихся полицейских чинов за преступное пренебрежение к расовым проблемам. Аллейн кротко слушал с видом крайнего интереса. Потом стал задавать вопросы. Робертс доставал с полок книги, высоким возбужденным голосом зачитывал оттуда длиннейшие отрывки, а потом забывал книги на каминном коврике. Он внушал Аллейну, что подобным вещам следует уделять больше внимания, и, наконец напрямую спросил, удосужился ли инспектор убедиться в том, что свободен от наследственного безумия. Это немало развеселило Аллейна.

— Моя двоюродная бабушка оставила все свои деньги продавцу пышек, в котором текла черная кровь, — сказал Аллейн. — Она, несомненно, была не в себе. Ничего другого не могу вам сказать, доктор Робертс.

Робертс выслушал с серьезным видом и продолжил свою проповедь. Когда она закончилась, Аллейну показалось, что он услышал все теории, выдвинутые на международном конгрессе по сексуальным реформам, и даже сверх того. Прервал их лакей, который пришел сообщить, что обед подан.

— Инспектор Аллейн останется обедать с нами, — нетерпеливо сказал Робертс.

— Нет-нет, что вы, — возразил Аллейн. — Большое вам спасибо, но я должен идти. Я бы с удовольствием остался, но не могу.

Лакей ушел.

— Но почему же? — обиженно спросил Робертс.

— Потому что я должен раскрыть преступление.

— Понятно… — сказал Робертс смущенно и встревоженно.

Как только смысл последней фразы Аллейна дошел до него, к нему вернулись его прежние манеры. Он нервно посмотрел на Аллейна, сморгнул и поднялся.

— Мне очень жаль. У меня склонность увлекаться, когда разговор идет о моем любимом предмете.

— Наш разговор и меня очень увлек, — заверил его Аллейн. — Простите, что так долго вас задержал. Возможно, мне придется в ходе следственного эксперимента воспроизвести операцию… Быть может, вы окажете мне любезность и примете в этом участие?

— Я… Да, если это так необходимо. Это будет очень неприятно и тяжело…

— Я знаю. Возможно, это и не понадобится. Но, если придется…

— Разумеется, я приму участие.

— Отлично. Мне надо бежать. Наше знакомство произошло при весьма неудачных обстоятельствах, доктор Робертс, но я надеюсь, что мне будет позволено когда-нибудь возобновить нашу беседу без предрассудков. Просто ужасно, до чего невежествен простой парень из толпы касательно расовых проблем…

— Все гораздо хуже, — Живо сказал Робертс. — Это положение достойно сожаления… просто преступно. Я полагал, что человеку вашей профессии необходимо иметь о проблемах наследственности хотя бы элементарные сведения! Как можно ожидать… — он причитал и причитал.

Лакей заглянул в кабинет, возвел глаза к небу в набожном смирении и терпеливо ждал. Робертс протянул Аллейну свою книгу:

— Это самая разумная научно-популярная книга на данную тему, хотя я не претендую на то, что осветил даже малую толику проблемы. Приходите сюда, когда прочтете.

— Обязательно. Тысячу раз спасибо вам, — пробормотал инспектор и направился к двери. Он подождал, пока лакей вышел в прихожую, и вернулся в кабинет.

— Послушайте, — почти прошептал он. — Как я понял, вы считаете, что покойный вполне мог совершить самоубийство?

Робертс снова превратился в перепуганного человечка.

— Не могу сказать… Я… искренне на это надеюсь. В свете истории его семьи, полагаю, это возможно… Но, конечно… само средство… гиосцин… это крайне необычно. — Он замолчал и глубоко задумался. Потом устремил на Аллейна очень серьезный и немного жалкий взгляд. — Честное слово, я очень надеюсь, что это окажется самоубийство, — тихо сказал он. — Прочие варианты совершенно немыслимы. Они бросят самое ужасное подозрение, которое только можно себе вообразить, на профессию, в которой я только незначительный винтик, но которую я глубоко почитаю. В таком случае я считал бы себя отчасти виновным в этом. Говорят, что большая часть мотивов проистекает из своекорыстия, но, уверяю вас, нечто большее, чем своекорыстие, заставляет меня умолять вас расследовать возможность самоубийства до последнего сомнения. Я слишком вас задержал. Спокойной ночи, инспектор Аллейн.

— Спокойной ночи, доктор Робертс.

Аллейн медленно прошелся по Вигмор-стрит. Он размышлял о том, что, в определенном отношении, весь этот разговор был одним из самых необычных в его жизни. Что за странный, любопытный человечек! В его ученой филиппике не было никакой наигранности — инспектор умел отличить подлинный энтузиазм от ложного. Робертс был до посинения напуган историей с О'Каллаганом, но одно лишь упоминание о его любимом предмете выбило у него из головы ощущение личной опасности. «И все-таки что-то его беспокоит, — подумал Аллейн. — И похоже на то, что это Филлипс. Филлипс! Черт! Мне нужен собственный Босуэлл[8]. А еще — обед…»

Он дошел до ресторана и пообедал в одиночестве, столь сосредоточенно уставясь на скатерть, что его официанту стало окончательно не по себе. Потом Аллейн позвонил Фоксу и дал определенные указания, после чего взял такси на Честер-террас, чтобы повидаться со своим Босуэллом.

«Полагаю, что юного осла не окажется дома», — мрачно подумал Аллейн.

Но Найджел Батгейт был дома. Когда дверь открылась, Аллейн услышал бойкий стук пишущей машинки. Он неспешно поднялся наверх, открыл дверь кабинета и заглянул туда. Найджел был тут как тут, он мрачно сидел перед пишущей машинкой, а в корзине под столом красовалась кипа скомканных листков.

— Привет, Батгейт, — сказал Аллейн. — Заняты?

Найджел подскочил, обернулся в кресле и ухмыльнулся.

— Вы! — радостно сказал он. — Я рад вас видеть, инспектор. Занимайте первые ряды.

Он пододвинул Аллейну удобное кресло и плюхнул на широкий подлокотник сигаретницу. Зазвонил телефон. Найджел чертыхнулся, снял трубку и, моментально преобразившись, просиял:

— Добрый вечер, дорогая! — Аллейн улыбнулся. — Кто, по-твоему, тут у меня сидит? Твой старый друг, инспектор Аллейн. Да. Почему бы тебе не прыгнуть в такси и не присоединиться к нам? Готова? Отлично! Наверное, у него какие-то сложности и ему нужна наша помощь. Да… Хорошо. — Он повесил трубку и, сияя, повернулся к Аллейну.

— Это Анджела, — пояснил он.

Мисс Анджела Норт была невестой Найджела.

— Так я и понял, — заметил инспектор. — Я с удовольствием встречусь с этой плутовкой.

— Она сама в восторге от такой перспективы, — объявил Найджел.

Он подложил поленьев в огонь, бросил тревожный взгляд на письменный стол и попытался навести на нем порядок.

— Я только что описывал ваши похождения, — сообщил он Аллейну.

— Какого черта вы имеете в виду? Что общего у меня с вашим извращенным бульварным листком?

— Мы сидим на мели — никаких сенсаций. А вы, изволите ли видеть, отлично котируетесь в мире новостей. «Дело находится в руках главного инспектора по уголовным делам Родерика Аллейна, самого знаменитого специалиста Скотланд-Ярда. Инспектор Аллейн уверен…» Кстати, вы уверены?

— Вычеркните уверенность и напишите: «непроницаем». Пребывая в полном тумане, я защищаюсь непроницаемостью.

— Что, заело машину? — спросил Найджел. — Поэтому вы, разумеется, ко мне и пришли. Чем могу служить, инспектор?

— Можете убрать со своей физиономии эту ни с чем не сообразную самодовольную мину и восстановить на ней привычное выражение восхищенного изумления. Я хочу порассуждать, и мне в голову не приходит никто, кому на самом деле захотелось бы меня слушать. Может быть, и вы тоже заняты?

— Я покончил со своими делами, но вот придет Анджела…

— Ей можно доверять? Ну ладно, ладно…

Следующие десять минут Найджел посвятил повествованию о том, насколько основательно можно полагаться на мисс Анджелу Норт. Он только-только разошелся, когда пришла сама юная леди. Она приветствовала Аллейна как старого друга, закурила сигарету, села на коврик у камина и сказала:

— Ну и о чем же вы оба только что говорили?

— Батгейт говорил о вас, мисс Анджела. Я молчал.

— Ничего, заговорите и вы. Вы же собирались поговорить, и я могу догадаться о чем. Можете вообразить, что меня тут нет.

— А Батгейт сможет?

— Придется…

— Я не стану на нее смотреть, — пообещал Найджел.

— Да уж, пожалуйста, — сказала Анджела. — Начинайте, прошу вас, инспектор Аллейн.

— Говорите! — попросил Найджел.

— Сейчас. Раскройте же уши, внемлите же, слушайте!

— С полным вниманием!

— И перестаньте перебивать. Итак, я занят сейчас делом об убийстве, в котором жертва — не ваш родственник, а убийца, насколько я знаю, не принадлежит к числу ваших друзей. В свете наших прошлых историй это поразительно и примечательно.

— Слезьте с котурнов. Я полагаю, вы имеете в виду дело О'Каллагана?

— Правильно. Он был убит. По крайней мере, у трех человек из тех, кто присутствовал на операции, был мотив. Двое из них прямо и недвусмысленно угрожали ему. Нет, это не для публикации! Не спорьте! Я дам вам знать, когда будет можно. Я дошел до такой стадии расследования, на которой мне, словно героине французской пьесы, нужна задушевная подруга. Вы будете за нее. Можете время от времени закатывать глаза и восклицать «Quelle horreur!»[9] или, если вам так больше нравится, «Боже, что я слышу!» Других высказываний, кроме сочувственных междометий, я не потерплю.

— Принимается.

Аллейн тепло улыбнулся Найджелу:

— Вы терпеливый парень, Батгейт, а я слишком уж паясничаю. Это как болезнь. Я веду себя так, когда расстроен, а дело это очень трудное. Вот вам список действующих лиц, и учтите: вся наша беседа строго между нами.

— Убийственно! — сказал Найджел. Это было любимое его восклицание. — Таких строгостей мне не вынести… ну ладно, валяйте.

— Спасибо. Как вы знаете, О'Каллаган принял сам или получил слишком большую дозу гиосцина. По крайней мере, четверть грана. Он так и не пришел в сознание после операции. Насколько эксперты могут судить, препарат был введен в организм в течение четырех часов, предшествовавших его смерти, но здесь у меня полной ясности нет. Теперь — действующие лица. Вы их, в основном, знаете по предварительному расследованию. Жена — этакая Снежная королева. Знала, что ее муж время от времени гулял на стороне. Слишком горда, чтобы восстать против этого. Потребовала расследования. Сестра — совершенно не все дома и, как мне кажется, питает непростительную слабость к аптекарю, который снабжает ее патентованными средствами. Она пыталась всучить патентованное лекарство своему брату Дереку на ложе болезни в клинике перед самой операцией. Сейчас она ведет себя нервно и очень пугливо. Личный секретарь — один из новых молодых людей. От него так и несет дипломатией. Сплошная привлекательность и чарующие манеры. Он приятель мистера Батгейта, так что вполне может оказаться убийцей. Зовут его Рональд Джеймсон. Есть комментарии?

— Юный Рональд? Черт, конечно. Я забыл, что он хапнул это местечко. Вы очень точно его описали. С ним все в порядке…

— Не выношу этого мальчишку! — энергично выпалила Анджела. — Простите! — добавила она поспешно.

— Хирург — сэр Джон Филлипс. Выдающийся джентльмен. Друг жертвы до тех пор, пока последний не затащил его девушку на уик-энд и не бросил затем. Посетил жертву и обругал как следует. В присутствии дворецкого выразил пламенное желание жертву убить. Написал письмо примерно такого же содержания. А потом жертву прооперировал, после чего та скончалась. Я вижу, вы побледнели. Хирург ввел гиосцин, который сам же и приготовил. Среди хирургов это весьма необычная вещь, но такая уж у него привычка. Нет никаких доказательств, что он не превысил дозу. Но и доказательств обратного тоже никаких. Ассистент хирурга — доктор Томс. Шут. Серьезное предупреждение инспектору Аллейну — не паясничать! Вводил сыворотку штуковиной, больше похожей на насос, нежели на шприц. Был в операционной перед операцией, но сказал, что не был. Может быть, просто забыл. Мог что-нибудь подсыпать в насос с сывороткой, но, насколько известно, у него нет никаких причин это делать. Анестезиолог — доктор Робертс. Смешной маленький человечек. Пишет книги о наследственности и может о ней болтать часами. Хороший вкус в том, что касается литературы, картин и интерьера. Очень пугается, стоит упомянуть об убийстве. В прошлом угробил пациента большой дозой морфия, так что сейчас боится делать какие бы то ни было уколы. Старшая сестра клиники — сестра Мэриголд. Воспитанная. В ужасе. Могла бы что-нибудь подлить в сыворотку, но мое воображение при этой мысли угасает. Первая операционная сиделка — Бэнкс, большевичка. Выразила бурный восторг по поводу смерти О'Каллагана, коего считает врагом пролетариата. Посещает митинги, которые устраивают воинствующие коммунисты, угрожавшие О'Каллагану. Она делала укол камфары. Вторая операционная сиделка — Джейн Харден. Провела с покойным вышеупомянутый уик-энд и страшно переживала, когда он покончил с этой историей. Очень красивая. Угрожала покойному в письме. Подавала шприц с сывороткой Томсу. Замешкалась со шприцем. Потом упала в обморок. Можете изумляться на здоровье. Богатое поле деятельности, а?

— Это все? Впрочем, и этого хватает…

— Есть еще его личная сиделка. Милая рассудительная девушка, которая легко могла подсунуть ему яд. Она обнаружила, что мисс О'Каллаган давала брату патентованное средство.

— Может быть, она лжет.

— Вы так думаете? Я вранья не унюхал.

— Не паясничайте, — сказал Найджел.

— Спасибо, Батгейт. Нет, я все-таки не думаю, что сиделка Грэхем лгала. А вот Джейн Харден — да, насчет писем. Вот они все перед вами. Положитесь на удачу и укажите мне правильный ответ.

— Правильный ответ, — поразмыслив, объявил Найджел, — личная сиделка. Или же маленький смешной человечек.

— Почему?

— О, просто я рассуждаю как в детективных романах. Двое посторонних. Сиделка — очень подозрительная особа. Смешной маленький человечек — это самый модный сейчас тип негодяя в книжках. Он может оказаться незаконнорожденным братом сэра Дерека, и потому он так интересуется наследственностью. Я подумываю о том, чтобы написать детективный роман.

— Думаю, получится.

— Разумеется, — сказал Найджел медленно, — есть и другая школа логики, где самый очевидный Подозреваемый всегда и есть убийца. Это та самая теория, которая вам в Ярде больше нравится?

— Полагаю, да, — согласился Аллейн.

— Вы читаете детективы?

— Обожаю их! Такое удовольствие — убежать от своей работы в совершенно другой мир.

— Не настолько же они все плохи! — запротестовал Найджел.

— Ну, может быть, и не настолько. Любое по-настоящему точное описание полицейского расследования, даже в самом ярком деле об убийстве, окажется смертельно скучным. Мне-то показалось, что вы достаточно насмотрелись на эти игры, чтобы понимать, что к чему. Тома по любому делу — скопище мелких нудных подробностей, большинство которых не имеет отношения к делу. Автор детектива просто перескакивает через все это, написав несколько прочувствованных слов о рутинной полицейской работе, а затем выбирая самое существенное напоказ. И он совершенно прав. Он был бы худшим в мире занудой, если бы так не поступал.

— Можно сказать? — спросила Анджела.

— Давайте, — ответил Аллейн.

— Боюсь, что я бы поставила на сэра Джона Филлипса.

— Я сам слышал, что вы говорили о том, что самый очевидный подозреваемый и есть преступник, — заметил, помолчав, Найджел.

— Да. Как правило, — кивнул Аллейн.

— Я полагаю, в этом деле самый очевидный подозреваемый и есть Филлипс.

— То же самое сказал бы старина Фокс, — очень неохотно согласился Аллейн.

— Мне кажется, спрашивать бесполезно, но сами-то вы уже решили загадку, инспектор?

Аллейн встал, подошел к камину, потом резко повернулся и посмотрел на приятеля.

— К сожалению, должен признаться, — сказал он, — что я понятия не имею, кто съел Красную Шапочку.

Глава 12

Компания из Ленин-холла

Вторник, шестнадцатое. Поздний вечер


— Конечно, — вдруг сказала Анджела, — это может оказаться старшая сестра клиники. Воспитанность мне всегда подозрительна. Или, конечно… — она умолкла.

— Что? — спросил Аллейн. — Ведь мы еще не все поле вспахали.

— Я знала, что вы скажете именно так. Но я действительно не доверяю людям, которые слишком много смеются.

Аллейн вскинул на нее глаза.

— Вот как? Надо мне поменьше веселиться. Ну вот, я рассказал вам об этом деле и очень рад, что мне удалось обсудить с вами вместе свой соображения по этому вопросу. Пойдем в «Палладиум»?

— Зачем? — удивленно спросил Найджел.

— В программе есть скетч, который мне очень хочется посмотреть. Вы пойдете? Мы пропустим только первые два номера.

— С превеликим удовольствием, — ответила Анджела. — Вы, кажется, опять что-то замышляете? — подозрительно добавила она.

— Не знаю, что вы имеете в виду, мисс Анджела. Батгейт, вы позвоните насчет билетов?

Они отправились в «Палладиум» и с удовольствием посмотрели программу. Скетч, о котором упоминал Томс, шел третьим номером во втором отделении. Не прошло и трех минут с момента его начала, как Найджел и Анджела повернулись и вытаращили глаза на инспектора. Скетч был прекрасно поставлен, и актер, игравший хирурга, был особенно хорош. Аллейн почувствовал в публике странное напряжение. Тут и там люди перешептывались. Сзади них мужской голос спросил: «Интересно, сэр Джон Филлипс захаживает в «Палладиум»?» — «Тс-с-с!» — прошептала ему в ответ женщина.

«Британская общественность начинает принюхиваться и поводить носом», — с отвращением подумал Аллейн.

Скетч близился к завершению. Хирург вышел из операционной в натуралистически окровавленном халате. Зал ахнул. Он снял маску и уставился на собственные руки в перчатках. Потом он вздрогнул. На сцену вышла сиделка. Он повернул к ней лицо: «Что, сиделка?» — «Он умер». Хирург отошел в угол сцены и стал мыть руки в тазу, а сцена постепенно задергивалась занавесом, на котором был изображен гигантский вопросительный знак.

— Так вот почему мы сюда пришли? — спросила Анджела. До самого конца шоу она сидела очень тихо.

Они поужинали на квартире у Аллейна, где Василий изо всех сил старался угодить Анджеле.

— Любопытное совпадение, эта маленькая пьеска, а? — спросил Аллейн.

— Очень подозрительно, — согласился Найджел. — Когда вы про нее услышали?

— Томс упомянул, что он и Филлипс обсуждали ее перед самой операцией. Томс очень старался не рассказывать про нее в подробностях. Вот я и подумал, что, может быть, стоит посмотреть. Мне все мерещится, что Томс именно этого от меня и хотел.

— А сэр Джон ее видел? — спросила Анджела.

— Нет. Томс ему рассказал.

— Послушайте, — сказал Найджел. — Вам кажется, что эта пьеска подала Филлипсу идею?

— Могло быть и так.

— Или все могло оказаться совершенно иначе, — добавила Анджела, глядя на него.

— Мои поздравления, мисс Анджела, — сказал Аллейн.

— Мистер Томс совершенно открыто сказал вам об этом их разговоре?

— Нет, деточка, совсем не так. Он кудахтал, как старая хохлатка.

— И какой вывод вы из этого сделали? — невинным тоном спросила Анджела.

— Может быть, он боялся навести подозрение на своего заслуженного коллегу и старшего по профессии?

— А-а-а, — сказала она разочарованно. — А какой он в остальном?

— Кроме того, что он немыслимый шут? Должен сказать, он или очень забывчив, или привирает. Он утверждает, что вышел из операционной вместе с Филлипсом после того, как тот приготовил шприц с гиосцином. А Филлипс, старшая сестра и Бэнкс говорят, что это не так.

— Ну да, — пробормотала Анджела. — Вот что они, значит, утверждают…

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, Анджела, — пожаловался Найджел. — Мне бы хотелось побольше услышать о маленьком человечке. Он что, действительно вел себя как ненормальный?

— Честное слово, он вел себя очень странно, — ответил Аллейн. — Он пугался, как кролик, едва произносилось слово «убийство». Он явно приходит в ужас, стоит ему об этом подумать. И все же, мне кажется, он тревожится не только за себя. По-моему, это все Томс со своей ослиной манерой шутить: он позвонил и стал вышучивать волнения Робертса по этому поводу.

Аллейн пристально смотрел на Анджелу.

— Робертс и есть убийца, помяните мое слово, — объявил Найджел. — Я бы поставил на него полгинеи.

— А я нет, — отозвалась Анджела. — Я бы скорее поставила…

— Боюсь, что совесть сотрудника Скотланд-Ярда не позволит мне присоединиться к вашим хладнокровным ставкам, — сказал Аллейн. Он с любопытством посмотрел на них. — Позиция мыслящего дилетанта порой бывает очень странной, — заметил он.

— Ставлю два к одному, на Робертса против всех остальных, Анджела, — сказал Найджел.

— Принимаю, — ответила Анджела и щедро добавила: — В гинеях. А что вы говорили, инспектор?

— Я всего лишь размышлял. Решение остается за судьей?

— Что вы хотите сказать?

— Ну… только то, что вы ставите на мужчину или женщину, которые, если вы окажетесь правы, будут повешены. Не могу себе представить, чтобы вы стали заключать пари, если бы речь шла о какой-нибудь иной смерти. Именно это я и имел в виду, когда говорил о любопытной позиции дилетанта.

Анджела покраснела.

— Вот уже второй раз за время нашего знакомства вы заставляете меня почувствовать себя свиньей, — сказала она. — Пари отменяется, Найджел.

— Вы сами бываете весьма хладнокровны, Аллейн, — возмущенно сказал Найджел.

— О, конечно, — ответил Аллейн. — Но я же полицейский.

— Во всяком случае, — возразила Анджела, — я ставила на невиновность доктора Робертса.

— Ну да.

— И все-таки, — сказал Найджел, — Мне кажется, это сделал он.

— Как?

— Э-э-э… ну-у… как-нибудь. С помощью укола.

— Он не делал никаких уколов.

— А кто мог это сделать? — спросила Анджела. — Я хочу сказать, у кого была такая возможность?

— У Филлипса, который приготовил шприц и сделал укол. У сиделки, которая оставалась наедине с пациентом. У мисс О'Каллаган — то же самое. У Бэнкс, которая подготавливала шприц и делала укол. Томс делал укол, но шприц готовил не он. Он оставался в операционной один в течение нескольких минут, если только Филлипс и старшая сестра говорят правду. Томс использовал большой шприц и, как он совершенно точно заметил, вряд ли мог бы при помощи ловкости рук вытащить из кармана другой. У Джейн Харден было время опорожнить шприц и заполнить его гиосцином.

— А кто из них, как вы сказали, оставался в операционной один?

— Все сиделки. У Томса и Филлипса, наверное, тоже был такой шанс.

— Но не у Робертса? — спросил Найджел.

— Думаю, что нет. Он отправился сразу на пост анестезиолога, а там к нему присоединилась личная сиделка с пациентом.

— Да, дорогой, не везет, — сказала Анджела, — похоже на то, что единственным человеком, который не мог убить сэра Дерека, был именно он.

— Но ведь он — единственный надежный подозреваемый, — объявил Найджел. — Разве это неправда, что при виде человека с железным алиби полиция настораживает уши?

— Лично я опускаю уши, как спаниель, со вздохом облегчения, — сказал Аллейн. — Но, может быть, вы и правы. Это едва ли можно назвать алиби. Робертс там был. У него просто не было шприца, чтобы сделать укол, ни с собой, ни под рукой.

— И никакого мотива, — добавила Анджела.

— Ищите мотив, — сказал Найджел.

— Обязательно, — ответил Аллейн. — Только очень мало надежды, что найдем. Вы себе представляете, насколько вся обстановка благоприятствовала убийце, если смертельный укол был сделан во время операции? Как только пациента увезли, они принялись за работу, и, насколько я успел убедиться, они просто-таки вылизывают операционную. Ничего не остается: все стерилизуется, моется и полируется. Шприцы, лотки, инструменты, пол, столы — все. Даже ампулы, в которых были препараты, выбрасываются в бескрайний космос. Если хотите представить себе идеальное место, где можно замести следы преступления, то вот оно, пожалуйста, — Аллейн встал и посмотрел на часы.

— Нас хотят выпроводить, — безмятежно сказала Анджела.

— Всего лишь одиннадцать, — пробормотал Аллейн. — Я размышлял о том, не сделаете ли вы для меня кое-какую работу?

— Какую работу? — спросили оба сразу.

— Пойти в полночь на большевистский митинг.

— Сегодня?

— С превеликим наслаждением, — быстро ответила Анджела. — Где это? И что мы должны делать?

— Для вас, Батгейт, это лакомый кусочек сенсации, — сказал Аллейн. — Мистер Николас Какаров, агент некоей искушенной части коммунистических пропагандистов, устраивает митинг в Ленин-холле, Солтароу-стрит, Блэкфрайарс. Ленин-холл — это переоборудованный склад. Мистер Какаров — поменявший свои убеждения мелкий чиновник, родом из Кракова. Я совершенно уверен, что Какаров — вымышленное имя. «Какаров из Кракова» — что-то уж очень смахивает на скороговорку, таких имен не бывает, правда? И вообще вся его компания какая-то ненастоящая. Насколько нам известно, ни Россия, ни какая-либо другая уважающая себя страна их официально не признает. Подлинный советский гражданин — честный и порядочный парень, если только заглянуть под его предрассудки. А эти типы просто гротескны — какие-то незаконные отпрыски Индустриальных Рабочих Мира. Сами увидите. Сиделка Бэнкс собирается на этот митинг. И мы тоже. Я переоденусь и буду чувствовать себя дураком. Бэнкс может узнать меня и переодетым, что не соответствует духу и традициям детективных романов, поэтому с ней рядом сядете вы и разговорите ее. Скажете, что билеты вам дал мистер Маркус Баркер, которого там не будет. Он из сочувствующих, а в настоящее время сидит под арестом за продажу запрещенной литературы. У него книжный магазин на Лонг-Акр. О нем не говорите: только запутаетесь. Мне нужно, чтобы вы побольше вытянули из этой дамы. Вы — восторженные новообращенные. Пусть она поймет это по вашей беседе между собой, и, будьте уверены, ей захочется с вами подружиться. Порадуйтесь смерти О'Каллагана, если только сумеете сделать это артистически. Теперь погодите минутку — мне нужно позвонить Фоксу. Вот, прочитайте это и посмотрите, сможете ли вы разговаривать в таком же духе.

Он порылся в столе и вытащил переплетенную в красное брошюру под заглавием «Советское движение в Британии. Маркус Баркер». Анджела и Найджел уселись рядышком и углубились в чтение.

Аллейн позвонил Фоксу, который все еще был в Скотланд-Ярде.

— Привет, Братец Лис. Есть новости?

— Приветствую вас, сэр. Даже не знаю, что вам сказать. Ребята проверили все насчет этих дел с наследственностью. Вроде бы все вполне нормально. У отца сэра Дерека, можно сказать, в голове не все дома были, вроде как он был очень странный джентльмен. Был еще двоюродный дедушка, который вообразил, что он в родстве с королевской фамилией, и весьма своеобразно покончил с собой — садовым ножом. А еще двоюродная бабушка, которая затеяла какую-то религиозную бучу, и ее за это посадили под замок. Она вроде как всегда раздевалась.

— Вот как? А что насчет Рут?

— Так ведь как только вы позвонили, я направился в дом к мисс О'Каллаган, чтобы обследовать на чердаке резервуар с горячей водой, и выпил чашечку чаю с кухаркой и горничной. Они обе — весьма разговорчивые леди и полны сплетен по поводу cette affaire, — сказал Фокс, опять вставляя французское выражение. — Они очень любят мисс О'Каллаган, только считают ее слегка чудаковатой. Похоже, мисс была очень привязана к своему брату и, похоже, она увязла по уши с этим фармацевтом — мистером Гарольдом Сейджем. Он вроде как очень часто ее навещает. По мнению горничной, у них роман. Мисс О'Каллаган принимает множество его лекарств.

— И запивает содовой? А еще что?

— Очень полезные сведения, сэр. Мистер Сейдж — коммунист.

— Черт побери, не может быть! Господи, Фокс, вот это конфетка! Точно?

— Ну да — совершенно в этом уверен. Он всюду раскидывает литературу подобного рода. Кухарка показала мне брошюрку. Одна из книжонок Маркуса Баркера.

Аллейн посмотрел в открытую дверь гостиной на Анджелу и Найджела, которые сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу, склоненные над брошюрой в алом переплете.

— Из того, что вам рассказывали сегодня, можно ли сделать вывод, что мисс О'Каллаган симпатизировала этим взглядам? — спросил он.

На другом конце Провода Фокс задумчиво высморкался.

— Да нет… непохоже. Нина, горничная, думает, что леди пытается повлиять на него в противоположную сторону. Она считает, что сэра Дерека хватил бы удар, кабы он знал, что делается у его сестры.

— В высшей степени вероятно. Вы проделали кучу работы, Фокс. Какой успех вы имеете у дам!

— Я чувствую себя вполне в своей тарелке, когда я на кухне или под лестницей, — просто ответил Фокс. — А кухарка оказалась очень милой женщиной. Это все, сэр?

— Все, если у вас нет больше сплетен. Увидимся позднее.

— Правильно, сэр. Оревуар.

— Пока, старый черт.

Аллейн вернулся в гостиную и повторил суть своей беседы с Фоксом.

— Может быть, вам удастся услышать что-нибудь про Гарольда Сейджа, задушевного друга мисс О'Каллаган, — сказал инспектор. — Может быть, он сам будет там сегодня вечером. Подождите, Батгейт, я только переоденусь. Через пять минут буду с вами. Попросите Василия найти такси и выпейте что-нибудь.

Он исчез в крохотной гардеробной, и они услышали, как он насвистывает прелестную мелодию на очень высоких нотах.

— Дорогая, — сказал Найджел, — все совсем как в старые добрые времена. Ты и я на тропе войны.

— Я не позволю тебе вляпываться в разные неприятности, — сказала Анджела. — В прошлый раз это случилось, ты же помнишь.

— Тогда я был настолько влюблен, что не мог думать.

— Вот как? Надо понимать, что положение в корне изменилось?

— Как ты можешь так говорить!

— Найджел… милый, сейчас не время для флирта.

— Нет, время.

Свист Аллейна лился в притихшую комнату. «Робин, милая пичужка, как живет твоя подружка», — насвистывал инспектор. Очень скоро он вернулся обратно, преобразившись до неузнаваемости: грязный подбородок, очень плохо сшитый затрапезный костюм, пальто — воплощение дешевого шика, кепка, ужасного вида шарф и остроносые штиблеты. Волосы под кепкой были счесаны вперед.

— Вот это да! — ахнула Анджела. — Я этого не вынесу — вы всегда такой ужасно элегантный и красивый!

К вящему веселью Найджела, Аллейн покраснел и впервые за все время их знакомства не нашел, что ответить.

— Неужели никто вам не говорил, инспектор, какой вы красивый? — невинно продолжала Анджела.

— Фокс от меня без ума, — ответил Аллейн. — Что это вы тут стоите, Батгейт, со своей дурацкой ухмылкой на физиономии? Вы такси вызвали? Взяли себе что-нибудь выпить?

Найджел не выполнил ни того, ни другого. Однако его упущения вскоре были исправлены, и через пару минут вся компания ехала в такси, направляясь к набережной.

— Последнюю часть пути нам лучше пройти пешком, — сказал Аллейн. — Вот ваши билеты. Эти три штуки мы достали с превеликими трудностями. Братство становится весьма замкнутой организацией. Теперь вот что: будьте осторожны. Помните, что «Таймс» изругал меня за то, что я привел на помощь Смекалистых Молодых Людей в деле Фрэнтока. Повторите-ка, что вам было задано!

То и дело перебивая друг друга, они послушно повторили, как Аллейн учил их себя вести.

— Правильно. Сейчас всего лишь одиннадцать тридцать. Мы пришли рано, но тут уже будет полно народу. Если повезет, я смогу высмотреть Бэнкс, а вы сядете к ней поближе. Если нет, постарайтесь после митинга незаметно пробраться в этом направлении. Когда будете выходить, пройдите возле меня. Если вам покажут Сейджа, упомяните его друг другу так, чтобы я видел и слышал вас. Понятно? Отлично. Тут мы выйдем, чтобы не показаться слишком шикарными.

Он остановил такси. Они все еще находились возле реки. Воздух бодрил, хотя был холодным и сырым. Река из-за ночных судов казалась отстраненной и очень занятой собственными делами. Всюду лежали мокрые черные тени, стояли разбитые фонари, а Темза торопливо катила свои воды к морю. Мир лондонских доков жил своей ночной жизнью. Грохот улиц здесь слышался только издали и ничего не значил, поскольку всюду ревели сирены судов и волны шлепали по камню.

Аллейн торопливо провел их несколько метров по набережной, затем свернул с нее поблизости от станции метро «Блэкфрайарс». Потом они шли по маленькой темной улочке, больше похожей на просеку в лесу. Одинокий уличный фонарь, окутанный туманным ореолом, только подчеркивал темноту, черную, как типографская краска. За фонарем несколько каменных ступенек вели круто вниз. Друзья спустились по ступенькам, оказались в узком проулке, несколько раз повернули направо и налево и очутились в конце концов возле металлической лестницы.

— Наверх, — скомандовал Аллейн. — Мы пришли.

Лестница заканчивалась металлической площадкой, которая отдавалась ледяным звоном у них под ногами. Тут, возле закрытой двери, стояла одинокая фигура. Мужчина потирал руки и дул на замерзшие пальцы. Аллейн показал ему свой билет, который часовой исследовал в луче электрического фонарика. Найджел и Анджела последовали за Аллейном. Мужчина посветил им в лицо фонариком — очень неприятное ощущение.

— Новенькие, а? — сказал он Найджелу.

— Да, — быстро ответила Анджела. — И мы страшно волнуемся. Это будет хороший митинг?

— Похоже на то, — ответил часовой и открыл Дверь позади себя. Они прошли туда и оказались в узеньком коридорчике, в дальнем конце которого тускло светила единственная лампа с абажуром в виде шара. Под лампой стоял еще один человек, пристально наблюдавший за ними, пока они шли. Аллейн взял Найджела за плечо.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, товарищ, — сказал неловко второй часовой. — Вы сегодня рано.

— Это точно. Народу много?

— Да пока нет. Ваши билеты, пожалуйста, — он повернулся к остальным. — Вы новенькие?

— Да, — ответил Найджел.

— Тогда я должен записать ваши имена, товарищи.

— Этого раньше не было, — заметил Аллейн.

— Приказ штаба. Нам надо соблюдать осторожность.

— Ну и отлично. Я привел с собой мисс Нортгейт и мистера Батерстона. Это друзья товарища Маркуса Баркера. — Он произнес фамилии по слогам, пока часовой записывал их. — Они из Клерминстер-Стортона, Дорсет, и оба настроены правильно.

— В вашей части света что-нибудь делается? — спросил часовой.

— Черт, вовсе даже нет! — воскликнул Найджел. — Сплошь рантье, буржуазия и еще рабы, которые еле сводят концы с концами.

— Чугунные лбы, — задорно добавила Анджела.

Часовой громко рассмеялся.

— Хорошо сказано! Подпишите только эти карточки, ладно?

С трудом вспомнив, как их обозвал Аллейн, они расписались внизу двух кусочков картона, на которых было напечатано какое-то клятвенное обещание хранить тайну. Анджела почувствовала угрызения совести. В это время кто-то вошел во внешнюю дверь и прошел по коридорчику. Часовой взял их карточки, открыл дверь и повернулся к новоприбывшему. Направляемые Аллейном, молодые люди прошли в дверь, которая тут же захлопнулась за их спинами.

Они оказались в огромной комнате, которая все еще выглядела как склад. Шесть конторских ламп под фарфоровыми абажурами свисали с потолка. Стены были без обоев, штукатурка на них местами облупилась. В комнате висело несколько великолепно выполненных советских пропагандистских плакатов. Русские буквы выглядели здесь странно и неуместно. В дальнем конце стояла грубо сколоченная платформа. На стене позади нее висела увеличенная фотография Ленина, задрапированная фестонами засаленного алого муслина. В комнате было человек тридцать. Они стояли маленькими группками, тихо разговаривая друг с другом. Несколько человек уселись на стульях и скамейках, стоявших перед платформой. Найджел, который считал себя специалистом в таких делах, попытался угадать, кто из них кто. Ему показалось, что он усмотрел одного продавца газет, двух студентов-младшекурсников, трех учителей государственных школ, наборщиков, лавочников, одного или двух литераторов и несколько бесцветных личностей, которые могли оказаться кем угодно, от художников до коммивояжеров. Среди присутствующих было и несколько женщин студенческого типа, но поскольку Аллейн знака не подал, то Найджел сделал вывод, что ни одна из них не была сиделкой Бэнкс. Очевидно, инспектор и раньше бывал на этих Митингах. Он подошел к человеку среднего возраста и очень грозной внешности, но беззубому. Тот мрачно приветствовал его и немного позже стал очень взволнованно рассказывать ему о недостатках кого-то по фамилии Сейдж. «Кишка у него тонка, — сердито повторял он, — кишка тонка, и все тут!»

Постепенно приходили все новые люди. Некоторые из них, похоже, были работниками физического труда, но большинство, казалось, принадлежало к тому классу, который столь ненавистен коммунистам, то есть к буржуазии. Найджел и Анджела увидели, как Аллейн показывает на них обоих своему мрачному товарищу, который угрюмо посмотрел на него и оскорбительно хохотнул. Вскоре подошел Аллейн.

— Моя приятельница только что вошла, — тихо сказал он. — Высокая женщина в красной шляпе.

Они посмотрели на дверь и увидели высокую женщину. Лицо ее, столь же красное, как и шляпа, было украшено пенсне и носило выражение враждебности и воинственности. Бэнкс устрашает — что в белом халате, что без него, — подумалось Аллейну. Она оглядела комнату и решительно промаршировала ко второму ряду кресел.

— Пошли! — скомандовал шепотом Аллейн. — Помните, вы из графства, которое представлял О'Каллаган, но не на его стороне.

Они прошли по центральному проходу и уселись рядом с Бэнкс.

Та вытащила из сумки неприглядную массу серой шерсти и принялась вязать.

— Как здорово, Клод, правда? — громко спросила Анджела весьма вульгарным голосом.

Найджел едва не подскочил от изумления и вовремя спохватился, чтобы не посмотреть на нее с возмущением.

— Замечательно, Ягодка, — ответил он.

Он почувствовал, как вздрогнула Анджела.

— Как бы мне хотелось знать, кто есть кто, — сказала она. — Мы так отстали от жизни… Вот пожалуйста, смотри: люди, которые по-настоящему что-то делают, а мы даже не знаем, как их зовут. Был бы тут мистер Баркер…

— А, черт, так и с ума сойти недолго! — выругался Найджел. — И это еще называется свободная страна. Свободная!..

Анджела, которая сидела рядом с Бэнкс, не осмеливалась на нее взглянуть. Спицы Бэнкс старательно позвякивали.

— Как тебе кажется, — осмелилась высказаться Анджела после длинной паузы, — удастся нам сдвинуть дело с мертвой точки в нашем медвежьем углу?

— Наш миленький старенький медвежий угол, такой уж миленький, такой старенький, такой английский, — издевался Найджел. — Что, сама не понимаешь? Нет, мне кажется, ничего не получится. Единственное, что его сдвинет с мертвой точки, — это заряд динамита. Елки-палки, с каким бы удовольствием я на это посмотрел!

— Да ведь сейчас они все, должно быть, в глубоком трауре.

— Ну да… по сэру Дереку Хренову О'Каллагану.

Они оба весело расхохотались, а потом Анджела сказала:

— Тш-ш-ш… осторожнее, — и боязливо покосилась на Бэнкс.

Бэнкс улыбалась.

— Интересно, а он уже пришел? — прошептала Анджела.

— Кто?

— Какаров.

— Кто-то как раз взбирается на платформу.

— Клод! Неужели ОН?!

Это восклицание прозвучало так фальшиво, что она немедленно о нем пожалела и с величайшим облегчением услышала, как мисс Бэнкс заметила решительным баритоном:

— Товарища Какарова пока нет. Это товарищ Робинсон.

— Ой, огромное вам спасибо, — весело сказала Анджела. — Мы тут никого не знаем, но ужасно хотим знать всех.

Бэнкс улыбнулась.

— Видите ли, — продолжала Анджела, — мы из самого глухого угла Дорсета, где вся жизнь вымерла примерно со времен казни Анны Болейн.

— Графства, — ответила Бэнкс, — совершенно вымирают, но на севере видны признаки возрождения.

— Вот это правильно! — яростно воскликнул Найджел. — Мне самому кажется, что с Севера идет новая волна.

— Надеюсь, вас не очень оскорбило замечание моего друга насчет О'Каллагана? — осмелилась спросить Анджела.

— Оскорбило? — сказала Бэнкс. — Едва ли! — она коротко хохотнула.

— Потому что, понимаете, мы из тех же мест, что и его семья, и сыты по горло одним уже его именем. Там совершенно феодальное отношение ко всему — вы себе просто не представляете!

— И каждый раз, — подхватил Найджел, — они все рысцой трусят на выборы и снова голосуют за ненаглядного сэра Дерека.

— Ну, больше им не придется за него голосовать.

Остальные места в их ряду заняла компания, которая вела серьезный и весьма кровожадный разговор. Они не обращали внимания ни на кого, кроме себя. Найджел продолжал подыскивать подход к Бэнкс.

— Что вы думаете насчет предварительного расследования? — спросил он развязно.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него.

— Не знаю, — ответила она, — а вы?

— Мне показалось, что там нечисто. Похоже, полиция что-то пронюхала. Но тот, у кого хватило духу прикончить О'Каллагана, должен быть объявлен народным героем, кто бы он ни был. И мне плевать, кто меня сейчас слышит, — сказал Найджел вызывающе.

— Вы правы, — воскликнула Бэнкс. — Укуса бешеной собаки без прижигания не вылечишь. — Она так гладко провела эту профессиональную аналогию, что Найджел догадался: она ее часто употребляла. — Все равно, — добавила Бэнкс, слегка понизив голос, — я не верю, что кто-нибудь приписал бы себе честь нанесения этого удара. Это был случай — блистательный счастливый случай.

Руки ее затрепетали, и спицы зазвенели друг о друга. Глаза женщины широко раскрылись, зрачки расширились.

«Господи, она же не в своем уме», — в тревоге подумала Анджела.

— Гиосцин, — пробормотал Найджел. — Не тот ли самый препарат, которым пользовался Криппен[10]?

— По-моему, да, — сказала Анджела. — Это ведь его называют «сумеречный сон»?

Она с надеждой умолкла и посмотрела на Бэнкс. Та не отвечала. Пришел молодой человек и сел впереди них. Он выглядел вполне мыслящим существом и был бы довольно красивым парнем, если бы белокурые его локоны были не такими длинными, а зубы не столь назойливо искусственными.

— Не знаю, — сказал Найджел. — Я не аптекарь. О! Кстати, об аптекарях. Надо посмотреть, не найдем ли мы тут того парня, Гарольда Сейджа. Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Ну, это трудно. Нам же его не описали. Может быть… э-э-э-э… — Анджела повернулась к мисс Бэнкс. — Может быть, вы нам поможете. Тут должен быть джентльмен, который знаком с нашим другом… — она подумала, что рискует. — Его зовут Сейдж, Гарольд Сейдж. Он аптекарь, и, может быть, если бы мы с ним увиделись…

Молодой человек с белокурыми локонами повернулся к нем и ослепил ее золотом улыбки:

— Па-а-рдон, — пропел он высоким хрипловатым голосом, — это совсе-е-ем не так трудно. Меня зову-у-ут Га-а-арольд Сейдж.

Глава 13

Поразительные выходки аптекаря

Глубокая ночь со вторника на среду


Сказать, что Найджел и Анджела были ошарашены — значит, не дать никакого представления о сумятице у них в головах. Челюсти у них отвисли, глаза вылезли на лоб. В животе, как обычно говорят, что-то перевернулось. Мистер Сейдж все это время продолжал улыбаться во все вставные зубы. Молодым людям показалось, что прошло минуты три, прежде чем они оправились от потрясения. На самом деле секунд через пять Анджела опомнилась и произнесла тоненьким голоском, который ей самой показался чужим:

— Ох… надо же! Как здорово!

— Ну надо же! — эхом отозвался Найджел. — Вот оно как вышло! Повезло! Да уж!

— Да, — откликнулась Анджела.

— Мне показалось, что кто-то употребил мое имя всуе, — игриво продолжал златозубый красавец.

Было бы утомительно воспроизводить речевую характеристику мистера Сейджа. Достаточно сказать, что его произношение была жеманным до последней степени. Последнее его высказывание можно было бы записать как «Мне-е-е показа-а-алось, что кто-о-о-то употреби-и-ил мое и-имя всу-у-э». Пусть будет так, и на этом остановимся.

— Я как раз собиралась представить вас друг другу, — сказала сиделка Бэнкс, о которой молодые люди и думать забыли, попав в эту жуткую ситуацию.

Мистер Сейдж бросил на Бэнкс странно неодобрительный взгляд и повернулся к своей добыче:

— И кто же, — весело спросил он, — наш общий друг?

Различные варианты вихрем пронеслись в мыслях Анджелы и Найджела. Предположим, они рискнут снова назвать Маркуса Баркера, автора красной книжонки. У него есть магазин. Он в тюрьме. Это все, что они знают про товарища Баркера. Предположим…

Найджел набрал воздуху и наклонился.

— Это… — начал он.

— Товарищи! — прокричат чудовищно громкий голос, — начнем с пения «Интернационала»!

Они вздрогнули и повернулись к платформе. Лицом к залу стоял бородатый гигант в русской косоворотке. Прибыл товарищ Какаров.

Прочие товарищи, руководимые с платформы, немедленно устроили оглушительный рев. Найджел и Анджела, покраснев от облегчения, сделали несколько гримас, показывая Сейджу, что говорить невозможно. Сейдж ответил такой же гримаской, встал по стойке смирно, и его пронзительный голос врезался в «Интернационал».

Потом, обсуждая дело с инспектором Аллейном, они не могли вспомнить ни одного высказывания товарища Какарова из первой половины его выступления. Он был представителем славянского типа, крупного размера, с очень красивым голосом и копной торчащих волос. Это все, что до них на тот момент дошло. Когда красивый голос взволнованно переходил в рык, они обменивались паническим шепотом.

— Может, ускользнем?

— НЕЛЬЗЯ! Не сейчас.

— Позже?

— Да… наверное, слишком уж сомнительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ш-ш-ш… Я собираюсь…

— Тс-с-с!

В какой-то момент Найджел, к своему ужасу, увидел, что Анджела вот-вот захихикает. Он величественно нахмурился, потом скрестил на груди руки и с видом величайшего интереса уставился на товарища Какарова. К сожалению, это произвело на Анджелу (которая, несомненно, была в слегка истеричном состоянии) невыносимо смешное впечатление. Девушка была в ужасе от своего поведения, ее охватила паника, но она чувствовала, что должна отсмеяться.

— Заткнись, — выдохнул Найджел, не разжимая губ, и основательно ткнул девушку в бок. От этого толчка кресло заметно содрогнулось. Анджела смятенно огляделась по сторонам. В углу зала, среди моря восхищенных и завороженных лиц, она увидела кого-то, кто наблюдал за ней. Это был тот самый человек, с которым разговаривал Аллейн, когда они пришли. Анджела почувствовала, что смех замер у нее в мгновенно пересохшем горле. Вдруг все сразу перестало казаться смешным. Может быть, никто и не заметил ее дурацкого приступа. Бэнкс, время от времени произнося «слушайте, слушайте!» голосом официального одобрения, смотрела только на Николаса Какарова. Мистер Сейдж сидел к ним спиной. Анджела пришла в нормальное состояние, и ей стало очень стыдно. Она обрела способность думать и вскоре измыслила план. Аллейн немало рассказывал о Рут О'Каллаган. У него был живой дар описывать людей, поэтому Анджеле казалось, что она точно представляет себе, какова мисс О'Каллаган. А что, если?.. Она смотрела глазами зачарованного ангела на товарища Какарова, а сама соображала. И вдруг его слова зазвучали эхом ее собственных мыслей:

— Смерть министра внутренних дел Дерека О'Каллагана… — гремел товарищ Какаров. Очнувшись от своих мыслей, Найджел и Анджела слушали уже с интересом. — …не для нас тошнотворные сантименты выродившейся и изнеженной буржуазии. Не для нас омерзительные слезы лицемерных наемных рабов. В добрый час умер этот человек. Останься он в живых, он причинил бы много зла. Он пал с хвалой тирании на устах. И я повторяю: в добрый час он умер. Мы знаем это, так давайте же открыто объявим об этом! Он был врагом народа, гнойной язвой, которая высасывала жизненные соки из пролетариата. Слушайте все! Если его намеренно убили и я знал бы, кто это сделал, я бы приветствовал этого человека, протянув ему руку братской любви, и назвал бы этого человека Товарищем!

Он сел среди громких воплей одобрения. Мистер Сейдж восторженно вскочил на ноги.

— Товарищ! — завопил он возбужденно. И тут — словно кто-то спустил курок. Закипели старые как мир дрожжи массовой истерии. Половина народу вскочила на ноги и завопила. Мисс Бэнкс упустила свое вязание и стала делать странные колотящие движения руками. «Да здравствуют анархисты!» — завизжал кто-то за их спинами. Рев продолжался несколько минут, а Какаров пристально наблюдал за делом своих рук. Потом товарищ Робинсон подошел к краю платформы и поднял руки вверх. Но шум прекратился не раньше, чем русский с полупрезрительной усмешкой подошел к своему коллеге.

— Друзья, — сказал Какаров, — потерпите, недолго осталось ждать. А пока что — потерпите. С большим трудом нам удается проводить наши митинги. Давайте не будем вызывать слишком больших подозрений в блистательных мозгах наших потрясающих полицейских, этих одетых в мундиры автоматов, которые защищают интересы капиталистов.

Товарищи долго веселились по этому поводу. Анджела явственно услышала смех инспектора Аллейна. Митинг закончился после краткой речи товарища Робинсона относительно задолженностей по взносам. Мистер Сейдж радостно повернулся к ним с победной улыбкой.

— Потрясающе, правда? — воскликнул он.

— Замечательно!

— А теперь, — продолжал мистер Сейдж, с восхищением глядя на Анджелу, — пожалуйста, скажите мне, кто этот наш общий друг?

— Ну, на самом деле не такой уж близкий друг, хотя нам обоим она очень нравится, — Анджела осмотрелась по сторонам и наклонилась вперед. Мистер Сейдж галантно наклонил к ней свои кудри.

— Мисс Рут О'Каллаган, — сказала Анджела, тихонько, чтобы, кроме Сейджа, ее услышал только Найджел. Он немедленно подумал, что она сошла с ума.

Наверное, мистер Сейдж качнул свой стул назад слишком сильно, потому что он вдруг стал весьма характерно хватать руками воздух. Ноги его взметнулись вверх, и в ту же секунду он сверзился со стула.

— Убийственно! — воскликнул Найджел и поспешно наклонился к упавшему.

Мистер Сейдж отбивался от него крайне агрессивно и после титанической борьбы сам встал на ноги.

— Надеюсь, — сказала Анджела, вовремя вспомнив, что говорить надо вульгарным голосом, — вы себе ничего не повредили. Мне так жаль вас.

Мистер Сейдж молча таращился на Найджела. Наконец он втянул воздух и проблеял:

— Нет, спасибо. Я вполне-е-е в поря-я-ядке.

— Но вы так побледнели. Ведь вы здорово бухнулись. Присядьте на минутку.

— Спасибо, — пробормотал он и плюхнулся на стул. — Господи, как глупо с моей стороны.

— Очень больно, наверное, — серьезно сказал Найджел.

Вдруг Анджела расхохоталась.

— Ох, — пискнула она, — ради бога, простите. Ужасно с моей стороны, но я просто не могу остановиться.

— Право, Ягодка! — пристыдил ее Найджел.

— Инстинктивный смех по поводу телесных повреждений, — сказал мистер Сейдж, который уже пришел в себя, — это рудиментарное явление. Вероятно, оно восходит к тем временам, когда дикое животное оскаливалось, чтобы вступить в битву с противником. Тут невозможно удержаться.

— Как мило с вашей стороны так отнестись к этому, — сказал Анджела сквозь слезы смеха. — Очень забавное у нас вышло знакомство.

— Да.

— Мне лучше вам все объяснить, — продолжала Анджела.

Найджел, который счел падение мистера Сейджа даром Провидения, слушал в полном ужасе.

— Мы из Клерминстера-Стортона в Дорсете, неподалеку от священного очага предков О'Каллагана. На прочих из этой семейки нам, честно говоря, наплевать, пусть все это знают. Но она совсем другая, правда, Клод?

— Совершенно другая.

— Да. Мы виделись с ней в Лондоне и попытались убедить ее взглянуть на вещи с просвещенной точки зрения, и, хотя она по рукам и ногам скована традициями своего класса, она не отказывается слушать. Она и рассказала нам про вас, мистер Сейдж. Она считает, что вы — страшно умный человек, правда, Клод?

— Правильно, — подтвердил несчастный Найджел.

— Вот как получилось? — сказал мистер Сейдж. — Я тоже пытался заставить мисс О'Каллаган думать, пытался открыть ей глаза. Это моя клиентка, и она интересуется моей работой. Заметьте, я ни от кого не принимаю покровительства. Она предложила мне не покровительство, а дружбу. На самом деле я совсем не так хорошо ее знаю, но… — Он помолчал, посмотрел на Найджела и добавил: — Если быть честным, я очень мало виделся с ней с тех пор, как О'Каллаган предложил свой позорный закон. Я почувствовал, что эта ситуация подвергнет нашу дружбу слишком серьезному испытанию. Мы никогда не обсуждали с ней ее брата. Она знает мои взгляды, она поймет. Да, конечно, поймет…

— Разумеется, — пробормотала Анджела.

— Несомненно, — подхватил Найджел.

— Собственно говоря, — продолжал мистер Сейдж, — я должен признать, что по вопросу смерти О'Каллагана я не зашел столь далеко в своих взглядах, как товарищ Какаров. Несомненно, его смерть — благо. Теоретически я признаю, что существует такая вещь, как оправданное устранение человека, но убийство — вроде этого — нет.

— Это и было оправданное устранение, — свирепо сказал Найджел.

— Тогда надо было сделать это открыто во имя Идеи.

— Болтаться на веревке никому не хочется.

— Клод, ты ужасен. Я согласна с мистером Сейджем.

— Благодарю вас, мисс… э-э-э… Пардон, боюсь, что не знаю…

— Ягодка! — воскликнул вдруг Найджел. — Нас же ждет наш кореш! Он тут околачивается возле дверей. Елки-палки! Уже половина второго, а мы обещали, что встретимся с теми ребятами гораздо раньше!

— Ой, как ужасно получилось! — охнула Анджела.

Они наспех пожали мистеру Сейджу руку, торопливо выразили надежду, что снова встретятся, и быстренько смылись.

Товарищи снова разбились на группки. Многие ушли. Найджел и Анджела увидели Аллейна возле двери с его мрачным приятелем. Их обогнал хорошо одетый коротышка, быстро прошел к наружной двери и шумно сбежал по металлическим ступенькам. Аллейн постоял и посмотрел ему вслед. Он и мрачный тип обменялись взглядами.

— Пошли, — сказал Аллейн.

По дороге Найджел и Анджела продолжали оживленно беседовать своими фальшивыми голосами. Аллейн все время молчал, как и его приятель. Анджела испугалась. Неужели этот человек их подозревает?

— Мне кажется, митинг был совершенно чудесный, — сказала она громко на пустынной улице.

— Побуждает к действию, именно так, — сказал Найджел.

Мрачный тип неопределенно хрюкнул. Аллейн молчал.

— Я так рада, что познакомилась с товарищем Сейджем, — продолжала Анджела с восторженным видом.

— Он малый ничего, — снисходительно согласился Найджел, — но я бы не сказал, что у него здравые взгляды.

— Ты насчет О'Каллагана? Ну, не знаю. А что вы думаете по поводу О'Каллагана, товарищ? — в отчаянии Анджела обратилась к Аллейну.

— Я целиком за кровопролитие, — сухо сказал Аллейн. — А вы, товарищ? — Он повернулся к своему приятелю.

Тот издал коротенький зловещий смешок. Анджела вцепилась Найджелу в руку.

— Он был это… нарыв… — сказала она сбивчиво, но решительно. — А когда у нас нарыв, мы… мы…

— Накладываем компресс, — подсказал Аллейн.

— Мы его вырезаем.

— Пур анкураж лезотр, — сказал человек на чудовищном французском[11].

— О-о-о, — сказал Найджел, — не совсем так, товарищ… э-э-э…

— Фокс, — сказал Аллейн. — Вы уже встречались с ним.

— ?!!

— Все в порядке, сэр, — примирительно сказал Фокс. — Это просто я челюсти вынул. Очень сбивает с толку. А у вас очень ничего получалось. Я просто с удовольствием вас слушал.

— Эти речи и впрямь побуждали к действию, — добавил Аллейн.

— Инспектор Аллейн, — в бешенстве сказала Анджела, — этого я вам никогда не прощу! Никогда!

— Тс-с-с! — сказал Аллейн. — Тут и стены имеют уши!

— Ох-х-х! — бушевала Анджела. — У-у-у-у-у! О-о-о-о!

— Убийственно! — очень тихо сказал Найджел.

Они молча шагали, пока не оказались у реки. Возле них остановилось такси, и они в него сели. Инспектор Фокс вытащил из кармана картонную коробочку, воспитанно отвернулся и вставил челюсти.

— Простите, пожалуйста, мисс, — сказал он, — но с ними как-то оно приятнее.

— А теперь рассказывайте, — потребовал Аллейн, — что именно вы там вытворяли?

— Не скажу.

— Не скажете, мисс Анджела? Это затрудняет положение.

— Да ладно тебе, Анджела, — сказал устало Найджел. — Ему же надо знать. Придется все выложить.

Пришлось выложить. Двое полицейских молча слушали.

— Да, — сказал Аллейн, когда рассказ был закончен. — Все это весьма интересно. И информативно. Давайте уточним. Вы говорите, что, когда вы размахивали именем мисс О'Каллаган перед носом у вашего приятеля, — очень опасный трюк, мисс Анджела, — Сэйдж кувырнулся со стула. Как вам кажется, это произошло случайно или он сделал это намеренно? Вы думаете, он был так потрясен, что потерял равновесие и шлепнулся, или это была выходка, специально рассчитанная на то, чтобы отвлечь ваше внимание? Может быть, вы сами так увлеклись лицедейством, что не заметили.

— Разумеется, нет. По крайней мере…

— По-моему, он был потрясен, — сказал Найджел.

— Ну да, — согласилась Анджела. — И мне тоже так кажется. Но, что странно, он был больше расстроен потом, когда уже оказался на полу. Лицо у него стало цвета зеленого горошка. Господи, до чего же он был смешон!

— Вне сомнения. А чем можно объяснить это развлекательное происшествие? Что вы сказали ему?

— Я — ничего. Найджел что-то сказал… мы с ним оба постоянно восклицали.

— Я его подхватил, так он еще начал от меня отбиваться…

— А потом он встал на ноги, и мы, естественно, его спросили, все ли с ним в порядке, а он ответил «впо-о-олне». И ему вроде как стало лучше.

— А что такое вы ему сказали, Батгейт?

— Не знаю, право. Что-то вроде «караул!» или «елки-палки» или «ай-яй-яй»… что-то в этом роде.

— А сразу после того он сказал, что не совсем разделяет порыв братской любви товарища Какарова к убийце О'Каллагана… правильно?

— Да, он вроде как считает, что тот зашел слишком далеко.

— И все-таки, — продолжал Аллейн, — и все-таки я помню, что при заключительных словах задушевной речи Какарова Сейдж вскочил на ноги и завопил: «Товарищ!»

— Да… так оно и было, — согласился Найджел. Но он мог просто увлечься. Он на самом деле вполне неплохой парень, если только отбросить его страшное жеманство.

— Он весьма прилично отзывался о мисс О'Каллаган, — добавила Анджела.

— Похоже на то. А Сейдж и моя дорогая подружка Бэнкс о чем-нибудь разговаривали?

— Ни словом не обменялись.

— Ну что, Фокс?

— Ну что, сэр?

— Наверное, завтра мне стоит нанести мистеру Сейджу визит в его аптеку… Боже, так это получается уже сегодня, правильно? Который чае?

Инспектор Фокс вытащил часы из кармана заношенного пальто огромной грязной лапой.

— Вот-вот пробьет два, — сказал он, — слушайте.

Он опустил окно такси. По реке разнесся сиротливый горестный рев пароходной сирены. Затем Биг Бен прозвонил два в холодном ночном воздухе.

Инспектор Фокс с серьезным одобрением посмотрел на часы, убрал их и сложил руки на коленях.

— Мечтаете о постели, Фокс? — спросил Аллейн.

— Я-то уж точно, — откликнулась Анджела.

— А что, если мы отправим Батгейта в такси домой, а сами завернем в контору на полчасика?

— Отлично, сэр.

— Тогда выходим.

Он постучал в окошко водителя, и такси остановилось. Оба полицейских вышли. Аллейн переговорил с водителем, потом заглянул в салон машины.

— Большое спасибо вам обоим за помощь, — сказал он.

— Послушайте, Аллейн, надеюсь, вы не считаете, что мы показали себя распоследними ослами? — скорбно спросил Найджел.

Аллейн задумался.

— Я считаю, что вы приложили к этому все усилия, — наконец вымолвил он.

— Надо будет взять вас обоих на службу в полицию, сэр, — добавил Фокс. Его будничный голос прозвучал на морозе странно отдаленно.

— Ну да, инспектор Фокс, — подозрительно сказал Найджел. — Вы это уже раньше говорили.

— Спокойной ночи, товарищ Анджела, — сказал Аллейн, — спокойного сна.

— Спокойной ночи, инспектор. Я не обиделась на вас за вашу шутку.

— Благослови вас Бог, — мягко ответил Аллейн и захлопнул дверцу.

Такси уехало. Чуть дальше на Набережной улице уборщики поливали асфальт из шлангов. Струя воды разбрызгивалась огромным веером. Было очень тихо, если не считать шума воды, сирен и время от времени гудков такси в отдалении. Двое полицейских переглянулись.

— Интересно, много ли они навредили, — сказал Аллейн.

— Я бы сказал, сэр, вовсе нет.

— Надеюсь, что вы правы. А если навредили, я сам виноват. Пошли покурим.

В кабинете Аллейна они закурили трубки. Аллейн стал что-то писать. Фокс серьезно рассматривал противоположную стену. Они казались очень странной парой: кошмарная одежда, грязные лица, испачканные руки.

— А она милая, эта юная леди, — наконец сказал Фокс. — Невеста мистера Батгейта, сэр, если можно спросить?

— Да.

— Очень приятная молодая пара.

Аллейн нежно посмотрел на него.

— Ах ты, старый мешок чепухи… — Он отложил ручку в сторону. — На самом деле я не слишком рисковал с ними. Маленький человечек к ним даже близко не подходил. Вы его, разумеется, узнали?

— Конечно. Я запомнил его с предварительного расследования. Он сидел к нам спиной.

— Да, я его тоже видел. Слишком он хорошо одет, резко выделялся в этой компании. Никакой попытки одеваться на уровне «товарищей».

— Да уж, — ответил Фокс, — очень странно.

— Вообще тут все очень нечисто. И еще что странно: он прошел вплотную к Сейджу и сиделке Бэнкс, и никто из троих даже ухом не повел.

— Вот именно. Если они в сговоре, это может быть подстроено специально.

— Знаете, Фокс, как-то мне кажется, что вся эта коммунистическая белиберда не может быть подоплекой этого дела. Это компания со своими причудами, они устраивают митинги, печатают брошюрки, причиняют хлопоты полиции. С нашей точки зрения — сплошное беспокойство, но они не из того теста, из которого делают наемных убийц. Разумеется, найдись там хоть один фанатик… — Он замолчал и покачал головой.

— Ну что ж, — сказал Фокс, — так и есть. Они не очень-то много значат. А он, может быть, другой. Может, он и есть фанатик.

— Не того сорта, я уже думал об этом. Я снова к нему съезжу и увижусь с ним. Завтра. Сегодня то есть. Мне этот тип все-таки симпатичен. Придется нам связаться с тем специалистом, который работает по компании Какарова, и узнать, насколько интересующий нас человек увяз в этом деле. Ну и денек был, однако. Кажется, века прошли с тех пор, как мы с вами тут сидели и ждали отчета о вскрытии. Черт… Мне кажется, что мы готовы помножить два на два и получить стеариновую свечку. Такое ощущение, будто мы вот-вот помчимся по ложному следу.

— Очень жаль, — ответил Фокс.

— Сколько времени? Половина третьего. Наверное, Батгейт уже дома. Высадил мисс Анджелу — у нее был усталый вид — возле дома ее дядюшки… Осчастливлю-ка я его на сон грядущий.

Он набрал номер и подождал.

— Привет, Батгейт. Сколько вы ставили на своего маленького смешного человечка?

— На Робертса? — В трубке отчетливо слышался голос Найджела.

— Да, Робертса.

— Два к одному, помнится. А что? Что-то случилось?

— Вы заметили, что сегодня Робертс был на митинге?

— Робертс?!

— Вот-вот. Робертс. Спокойной ночи.

Аллейн повесил трубку.

— Пошли, — устало сказал он Фоксу. — Давайте перемножим два и два и получим стеариновую свечку.

Глава 14

«Фульвитавольтс»

Среда, семнадцатое. Утро и день


На следующее утро старший инспектор Аллейн и инспектор Фокс возобновили разговор.

— Теория насчет Ленин-холла при свете дня выглядит еще неряшливее, — сказал Аллейн.

— Ну что ж, сэр, — сказал Фокс, — я бы не сказал, что в ней нет слабых мест, но совсем не обращать на них внимания мы тоже не можем, верно ведь?

— Не можем, наверное. М-да.

— Если в ней совсем ничего нет, то это весьма любопытное совпадение. Вот вам дама, сестра покойного…

— Да-да, Фокс, и кстати: я ожидаю поверенного в делах их семьи, мистера Криссоэта из фирмы «Найтли, Найтли и Криссоэт». Полагаю, это дядюшка леди О'Каллаган. Он проявил необыкновенную готовность прийти — позвонил и сам выразил желание нас посетить. Он весьма осторожно упоминал мисс О'Каллаган, и у меня невольно появилось ощущение, что в завещании она играет главную роль. Так что вы говорили?

— Я собирался сказать, что вот вам леди, сестра покойного, которая подсовывает ему патентованные лекарства. Вот вам этот Сейдж, аптекарь, член прогрессивной партии, которая угрожала покойному, — он поставляет эти препараты. Вот вам доктор, который давал наркоз, он появляется на том же митинге, что фармацевт и сиделка, делавшая укол. Сиделка знает фармацевта. Фармацевт, по словам мистера Батгейта, не спешит приветствовать сиделку. Доктор делает вид, что не знает никого из них. Ну ладно, доктор притворяется. Предположим, они все в сговоре. Сейдж, понятно, не захочет, чтобы его видели вместе с сиделкой Бэнкс. Доктор Робертс, возможно, решил, что лучше будет, если никого из них не увидят вместе. Предположим, Сейдж снабдил мисс О'Каллаган лекарством, в котором содержится приличное количество гиосцина, сиделка Бэнкс вколола еще немного, а доктор Робертс довершил дело, введя недостающую дозу препарата?

— И всех их подбил на это товарищ Какаров?

— Н-ну… да…

— Но зачем? Зачем вмешивать в это дело троих, когда и один бы прелестно справился? И к тому же никто из них не знал, что О'Каллагана насмерть скрутит в Палате Общин, а потом его увезут в клинику сэра Джона Филлипса.

— Так оно и есть, разумеется, но Сейдж мог знать, через мисс О'Каллаган, что ее брат собирается показаться сэру Джону, как только закон будет принят. Кажется, они тогда уже знали, что это аппендицит. Они ведь могли даже сказать, что ему надо отправиться в больницу и сделать операцию. Леди передала это мистеру Сейджу, он передал дальше. Он, сиделка Бэнкс и доктор Робертс продумывают план действий.

— И тут, как по мановению волшебной палочки, все происходит именно так, как они задумали. Мне это не нравится, Фокс. К тому же, старина, каким это образом доктор Робертс сделал укол, не имея шприца? Почему же он не воспользовался золотой возможностью анестезиолога сделать укол? Вы скажете, чтобы обеспечить себе алиби. Он сделал укол втихаря, так, чтобы никто не знал. Но как? В кармане брюк шприц с готовой смертельной дозой не пронесешь. Да и к тому же его брюки, как и все тело, были закрыты чем-то вроде белой ночной сорочки. И он не оставался с пациентом наедине.

— Так и есть, и меня это, признаю, озадачивает. Ну что ж… может быть, он обо всем договорился с мисс Бэнкс, и она ввела гиосцин вместо камфары.

— Ну да, а потом всем дала понять, как она радуется его смерти. Вы считаете, что это тонкая уловка или просто глупость?

Фокс медленно покачал головой.

— Шеф, я не отстаиваю эту теорию, но это все-таки гипотеза…

— О, конечно. Насчет гиосцина есть еще один момент. Препарат хранится в пузырьке, и это, как меня уверяет Томс, уже давно устарело. Гиосцин должен быть в ампулах. Филлипс, как я полагаю, не возражает, поскольку он всегда пользуется своими таблетками. Джейн Харден уверяет, что пузырек был полон и что с тех пор из него набирали только один раз. Я это проверял. Когда я увидел этот пузырек, он был почти полон. Томс показал мне его.

— Томс показал? — повторил Фокс, как всегда, медленно.

— Да. Я взял немного на анализ. Если кто-нибудь добавлял туда воду, раствор окажется слабее нормы.

— Да… Но могли добавить и немного раствора гиосцина.

— Не вижу как. Откуда бы они взяли его? Ведь долить пузырек надо было немедленно, на месте.

Аллейн встал и начал расхаживать по комнате.

— Вы так и не рассказали мне о своих взглядах на интуицию, Фокс, — сказал он.

— Не могу сказать ничего определенного. Никаких взглядов у меня нет… да и интуиции тоже, если уж на то пошло. Я всегда был почти лишен фантазии. В школе мне с большим трудом давались сочинения. И все-таки я не стал бы говорить, — осторожно сказал Фокс, — что на свете нет такой штуки, как интуиция. Я знаю, что вы сами по этой части довольно много можете.

— Спасибо, Фокс. Ну ладно, на меня накатило озарение, если это так называется. «Покалывает в пальцах — зло грядет», как сказано у Шекспира в «Макбете». У меня такое ощущение, что эта большевистская компашка не играет большой роли в нашем деле. Это побочная тема в кровавой кантате. И все-таки, черт побери, придется расследовать и ее.

— Что поделаешь, — Фокс поднялся. — Что мне сегодня делать, сэр?

— Изловите наших бравых ребят — кто там у нас приглядывает за «товарищами»? — и проверьте, нельзя ли проследить связь Робертса с большевиками. Если в этом что-нибудь есть, нам придется постараться раздобыть свидетельство преступного заговора. Со времен дела Красинского-Токарева Сумилову пришлось притихнуть, но остается еще товарищ Робинсон. Он все-таки протолкался в первые ряды. Вызовите-ка его. Мы платим мерзавцу весьма недешево. Пускай отрабатывает то, что получает. Вызовите его, Фокс, и велите вынюхать. Он может сказать «товарищам», что мы начали задавать всякие вопросы, и пусть посмотрит, как они отреагируют. Кстати, о вынюхивании. Я просмотрел данные на наших джентльменов-медиков. Чертовски сложно было все это выкопать, а сколько еще предстоит сделать!.. Но пока что нам нечему радоваться. — Он подтянул к себе стопку бумаг. — Вот, пожалуйста. Филлипс. Образование — Винчестер и Кембридж. Врачебная стажировка в клинике Томаса. Блистательный послужной список. Отличился на военной службе. Можете прочитать сами. Инспектор Аллисон целыми днями собирал эти сведения. Томас полон восторга по отношению к одному из своих самых блистательных учеников. Нигде никаких отрицательных сведений. А вот тут все, что собрал детектив-сержант Бейли на Робертса. Домашнее обучение в детстве. Болезненный ребенок. Медицинское образование получил в Эдинбурге и за границей, в Вене. После получения диплома выезжал в Канаду, Австралию и Новую Зеландию, в Англию вернулся после войны. Во время войны работал в Красном Кресте, в Бельгии. Работы по наследственности. Одну он мне дал почитать, и она чертовски хорошо написана. Наверное, придется подробнее изучить его жизнь за границей. Я завтра позвоню в Торонто. Нам придется проверить эту историю насчет передозировки морфия. И еще говорят о рутинной скучной работе! Господи, доколе!.. Томс: образование — Святой Бардольф, Эссекс и клиника Гая. Я позвонил своему приятелю в клинике Гая, который начинал с ним вместе. Тот считает, что Томс — очень хороший ассистент, но дальше не пойдет. Непримечательная, но безупречная карьера, кое-где расцвеченная небольшими скандалами из-за женщин. Вот бес! Мой друг весьма непохвально отозвался о Томсе. Он назвал его «похотливым паразитом». Больше у нас ничего нет.

Зазвенел телефон, и Аллейн снял трубку.

— Это мистер Криссоэт. Спуститесь и обхаживайте его, Фокс. Проведите его наверх нежно и аккуратно, обращайтесь с ним заботливо. Если он похож на остальных членов своей семьи, ему понадобится немало тепла, чтобы оттаять. Воспользуйтесь своим прославленным шармом.

— О'кей, — сказал Фокс. — Туужур ля политес[12]. Сейчас, шеф, я прохожу уже третью пластинку, но у них такое произношение, что язык сломаешь. И все-таки это хобби, можно сказать, не из самых плохих.

Он вздохнул и вышел. Вернулся он с мистером Джеймсом Криссоэтом от «Найтли, Найтли и Криссоэт», дядюшкой леди О'Каллаган и поверенным в делах покойного и его семьи. Мистер Криссоэт — один из тех пожилых поверенных, чья внешность объясняет, почему романисты неизменно употребляют эпитет «засушенный» применительно к представителям юриспруденции. Весь иссохший, он одевался в старомодные костюмы с высоким стоячим воротничком и темным узким галстуком, на вид весьма поношенные, но на самом деле вполне в хорошем состоянии. Слегка лысоватый, немного подслеповатый, с дребезжащим голосом, говорил он быстро, слегка заикаясь и отличался своеобразной привычкой высовывать острый язык и быстро-быстро облизываться. Может быть, это служило неким противодействием заиканию, но больше походило на смакование своих профессиональных обязанностей. Руки его напоминали птичьи лапы с очень крупными лиловатыми венами. Представить себе Криссоэта в каком бы то ни было домашнем кругу было просто невозможно.

Едва за ним закрылась дверь, он невероятно быстро подошел к столу.

— Старший инспектор Аллейн?

— Доброе утро, сэр, — сказал Аллейн. Он придвинул стул мистеру Криссоэту и протянул руку за его шляпой.

— Доброе утро, доброе утро, — отозвался мистер Криссоэт. — Спасибо-спасибо. Нет, спасибо. Спасибо.

Он вцепился в свою шляпу и уселся.

— Очень любезно с вашей стороны зайти к нам, — начал Аллейн. — Я был бы счастлив избавить вас от посещения полиции и мог бы сам прийти к вам. Как я полагаю, вы желали видеть меня по поводу дела О'Каллагана?

— Это и есть то дело — это и есть та причина — именно в связи с этим вопросом я и посетил вас сегодня, — выпалил мистер Криссоэт и замолк, словно отрезав этот кусок своего выступления. Затем он бросил на Аллейна быстрый взгляд и исполнил сложный ритмический узор, барабаня по тулье своей шляпы.

— Да-да, — сказал Аллейн.

— Вне сомнения, вы отдаете себе отчет, инспектор Аллейн, что я был поверенным покойного сэра Дерека О'Каллагана. Я также поверенный его сестры, мисс Кэтрин Рут О'Каллаган, и, разумеется, его жены… да, его жены.

Аллейн терпеливо ждал.

— Как я понял со слов моих клиентов, некоторые заявления, сделанные леди О'Каллаган, послужили для вас непосредственным основанием осуществить меры, которые и были впоследствии вами Предприняты.

— Это верно.

— Да. Я так и понял, что дело обстоит именно таким образом. Инспектор Аллейн, строго говоря, этот визит не совсем связан с моей профессиональной деятельностью. Леди О'Каллаган — моя племянница. Естественно, что у меня, помимо профессионального интереса к данному делу, есть и личный.

Аллейн подумал, что выглядит этот человек так, словно его ничто на свете не интересует, кроме профессиональных вопросов.

— Разумеется, сэр, — ответил Аллейн.

— Моя племянница не сочла нужным посоветоваться со мной, прежде чем предпринять подобные шаги. Должен признаться, что если бы она проконсультировалась со мной, то… я бы высказал ей серьезные сомнения касательно целесообразности подобного шага. Однако, как оказалось впоследствии, этот шаг был полностью оправдан. Разумеется, я присутствовал на предварительном расследовании. С тех пор я несколько раз имел беседу с обеими упомянутыми мной дамами. Последняя такая беседа имела место вчера и носила несколько… несколько тревожный характер.

— Вот как, сэр?

— Именно. Видите ли, вопрос очень деликатный. Я некоторое время колебался… да, колебался, прежде чем нанести вам визит. Я узнал, что после предварительного расследования мисс О'Каллаган посетила вас и выразила пожелание… предложила вам не расследовать данный вопрос далее.

— Мисс О'Каллаган, — сказал Аллейн, — была крайне расстроена самой идеей вскрытия тела.

— Совершенно верно. Несомненно. Абсолютно. И я сам пришел сегодня сюда именно по ее настоянию.

«Вот ведь… черт побери!» — подумал Аллейн.

— Мисс О'Каллаган, — продолжал мистер Криссоэт, — опасается, что в своем расстроенном состоянии духа она говорила нелепости. Я обнаружил, что получить у нее точный пересказ вашей беседы очень трудно, но ей кажется, что она упоминала своего молодого протеже, некоего мистера Гарольда Сейджа, по ее словам, многообещающего фармацевта.

— Она действительно говорила о некоем мистере Сейдже.

— Да. — Мистер Криссоэт вдруг усиленно потер нос и быстро-быстро облизнулся. — Ей кажется, что она говорила об этом молодом человеке несколько двусмысленно, и она придерживается мнения… короче говоря, инспектор, леди вбила себе в голову, что она могла нечаянно представить его в сомнительном свете. Я пытался ее уверить, что полиция не придает значения случайным словам, сказанным в момент сильного эмоционального возбуждения, но она умоляла меня пойти и повидаться с вами. Я едва ли мог отказать ей, хотя и был настроен против подобного визита.

— Вы оказались в затруднительном положении, мистер Криссоэт.

— Я и сейчас в затруднительном положении, инспектор Аллейн. Я считаю своим долгом предупредить вас, что мисс Рут О'Каллаган, которую, разумеется, ни в коей мере нельзя счесть non compos mentis[13], все же, я бы сказал, подвержена периодическим приступам истерического восторга, которые сменяются приступами истерической же депрессии. Она — человек исключительно наивного склада. Не в первый раз она поднимает тревогу по поводу вопроса, который при ближайшем рассмотрении оказывается впоследствии совершенно незначительным. Ее воображение постоянно выходит из-под контроля. Мне кажется, что было бы уместно приписать эту ее особенность несчастной семейной наследственности.

— Вполне вас понимаю, — уверил его Аллейн. — Я кое-что знаю об этом. По-моему, ее отец…

— Совершенно верно. Абсолютно, — подхватил мистер Криссоэт, бросив на Аллейна проницательный взгляд. — Как вижу, вы понимаете, что я имею в виду. Так вот, инспектор Аллейн, единственный аспект вопроса, который заставляет меня испытывать значительное беспокойство, состоит в том, что она способна снова обратиться к вам, движимая очередными весьма странными и, боюсь, не слишком мудрыми мотивами. И мне показалось, что с моей стороны было бы желательно…

— …объяснить мне, как обстоит дело, сэр? Я искренне благодарен вам за то, что вы это сделали. В любом случае мне все равно пришлось бы к вам обращаться, поскольку по долгу службы мне полагается навести некоторые справки относительно дел покойного.

Мистер Криссоэт весь напрягся. Он бросил на инспектора еще один быстрый взгляд, снял и протер очки, после чего вымолвил крайне сухим тоном:

— Да, разумеется.

— Мы с вами можем покончить с этим прямо сейчас. Пока что нам неизвестны условия завещания сэра Дерека. Естественно, сэр, что мы должны их знать.

— Да, конечно.

— Может быть, вы дали бы мне эти сведения прямо сейчас. Просто в общих чертах…

Существует абсолютно верное утверждение, что люди чаще стремятся соответствовать определенному типу, чем отклоняться от него. Сложив руки поверх шляпы и соединив кончики пальцев, мистер Криссоэт довершил свой невероятно классический образ поверенного в делах семьи. Он не мигая смотрел на Аллейна секунд шесть и только после этого изрек:

— Четыре пункта завещания касаются сумм по тысяче фунтов и два — сумм по пятьсот фунтов. Остальное состояние разделено между женой и сестрой покойного в следующем соотношении: две трети леди О'Каллаган и одна треть — мисс Кэтрин Рут О'Каллаган.

— А во сколько оценивается все состояние? Опять же, приблизительно.

— Восемьдесят пять тысяч фунтов.

— Большое вам спасибо, мистер Криссоэт. Может быть, потом мне понадобится просмотреть завещание, но пока это все, что мне нужно. Только уточните, пожалуйста, относительно этих шести пунктов.

— Это фонд Консервативной партии, Лондонская клиника, Дорсетский благотворительный фонд, а также крестник усопшего, Генри Дерек Сэмонд. В каждом случае завещается сумма в одну тысячу фунтов. Мистеру Рональду Джеймсону, секретарю, завещана сумма в пятьсот фунтов. Между слугами в равной пропорции завещано разделить еще пятьсот фунтов, по сто фунтов каждому.

Аллейн вытащил свою записную книжку и занес туда все данные. Мистер Криссоэт поднялся.

— Я не смею вас больше задерживать, инспектор Аллейн. Это в высшей степени угнетающая история. Я верю, что полиция в конце концов… э-э-э…

— Я тоже верю, сэр, — сказал Аллейн. Он встал и открыл дверь.

— О, спасибо-спасибо, — отрывисто бросил мистер Криссоэт. Он стремительно промчался через комнату, остановился и бросил на Аллейна последний взгляд.

— Мой племянник говорил мне, что вы вместе учились в школе, — сказал он. — Генри Криссоэт, брат леди О'Каллаган.

— По-моему, это действительно так, — вежливо ответил Аллейн.

— М-да… Тут интересно работать? Вам нравится?

— Неплохая работа.

— Э? О, конечно. Ну что ж, желаю вам успеха, — сказал мистер Криссоэт, в котором вдруг поразительным образом проявились человеческие свойства. — И не давайте бедной мисс Рут заморочить вам голову.

— Постараюсь, сэр. Большое вам спасибо.

— А? Не за что, не за что. Совсем наоборот. Доброго утра, доброго утра.

Аллейн закрыл за ним дверь и несколько секунд постоял, как в трансе. Потом он скорчил гримасу, словно его обуревали сомнения, пришел к какому-то решению, просмотрел телефонный справочник и отправился с визитом к мистеру Гарольду Сейджу.

У мистера Сейджа была аптека в Найтсбридже. Инспектор Аллейн прошел до Гайд-парка, а затем поехал на автобусе. Мистер Сейдж, стоя за прилавком, передавал пожилой даме порошки для собаки, предназначенные, вне всякого сомнения, для мопса с несварением желудка, который сидел и постанывал у ее ног, как это принято у мопсов.

— Вот и наши порошочки, мадам, — говорил Сейдж. — Мне кажется, вы увидите, как они немедленно принесут бедняге облегчение.

— Надеюсь, — выдохнула пожилая дама. — Вы действительно считаете, что беспокоиться не о чем?

Мопс издал душераздирающий стон. Мистер Сейдж успокоительно поцокал языком и нежно проводил их обоих на улицу.

— Да, сэр? — бодро спросил он, повернувшись к Аллейну.

— Мистер Гарольд Сейдж? — спросил инспектор.

— Да, это я, — несколько удивленно согласился мистер Сейдж.

— Я из Скотланд-Ярда. Инспектор Аллейн.

Мистер Сейдж очень широко открыл глаза, но ничего не сказал. Этот молодой человек отличался естественной бледностью.

— Мне хотелось бы задать вам один-два вопроса, мистер Сейдж, — продолжал Аллейн. — Может быть, мы могли бы поговорить в более уединенном месте? Я задержу вас всего на несколько минут.

— Мистер Бра-а-айт, — громко позвал мистер Сейдж.

Прилизанный юноша вынырнул из-за витрины с медикаментами.

— Обслуживайте, пожалуйста, клиентов, — сказал мистер Сейдж.

— Будьте любезны пройти сюда, — сказал он Аллейну и провел его по темной лестнице в помещение склада, где пахло химикатами. Он снял с двух единственных стульев в комнате какие-то свертки и очень аккуратно сложил их стопкой в темном углу. Потом повернулся к Аллейну.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он.

— Спасибо. Я пришел проверить кое-какие вопросы, которые у нас возникли. Мне кажется, вы сможете нам помочь.

— В связи с чем?

— О, кое-какие мелочи, — туманно ответил Аллейн. — Боюсь, что ничего такого интересного. Мне не хочется отнимать у вас время. Дело связано с некоторыми лекарственными средствами, которые появились на рынке. Если я правильно понял, вы продаете некоторые лекарства по собственным рецептам, например порошки для мопсов, верно? — Он дружелюбно улыбнулся.

— Да-да-а-а, коне-е-ечно, — ответил мистер Сейдж.

— Да? Отлично. Так, а теперь относительно одного рецепта, по которому вы изготовили лекарство для мисс Рут О'Каллаган.

— Пардон?

— Относительно рецепта, по которому вы изготовляли лекарство для мисс Рут О'Каллаган.

— Я знаю леди, о которой вы говорите. Она моя давнишняя клиентка.

— Да. Это один из ваших собственных рецептов?

— Насколько я помню, она пользовалась несколькими моими рецептами — вре-е-мя от вре-емени.

— Ну да. Помните лекарство, которое вы ей дали недели три тому назад?

— Боюсь, что так сразу я вспомнить не смогу…

— Это было лекарство, содержащее гиосцин, — сказал Аллейн.

В наступившей бдительной тишине Аллейн услышал, как прозвонил колокольчик у дверей, затем прошаркали шаги, над головой у него раздались голоса. Он услышал, как под ними по Бромптон Роуд прошел поезд, и почувствовал его вибрацию. Он наблюдал за Гарольдом Сейджем. Если в его препарате не было гиосцина, фармацевт так и скажет, станет протестовать, будет озадачен и удивлен. Если гиосцин был, но в незначительном количестве, он забеспокоится. А может, и нет. А если гиосцин присутствовал в смертельном количестве, что он скажет?

— Да, — ответил мистер Сейдж.

— Как называется это лекарство?

— «Фульвитавольтс».

— Ах да… Вы не знаете, она сама принимала это лекарство или брала его у вас для кого-то другого?

— Пра-а-аво, не знаю. Мне кажется, она брала его для себя.

— А она не говорила вам, что лекарство она хотела взять для своего брата?

— Пра-аво, не помню. Не могу сказать наверняка. Хотя мне кажется, она упоминала своего брата.

— А могу я увидеть это лекарство?

Мистер Сейдж повернулся к своим полкам, покопался на них и вытащил продолговатую упаковку. Аллейн взглянул на вдохновенную картину с голым джентльменом перед электрическим стулом.

— О, это не то, мистер Сейдж, — сказал он живо, — я имею в виду зелье в круглой коробочке — вот такой величины, — которую вы дали ей потом. Там ведь тоже был гиосцин, верно? Как называлось это другое лекарство?

— Это просто какое-то лекарство… Я сделал его для мисс О'Каллаган.

— По рецепту врача, вы имеете в виду?

— Да.

— А кто этот доктор?

— Пра-аво, я забыл. Рецепт я отдал вместе с порошками.

— Вы ведете книгу учета препаратов?

— Нет.

— Но ведь журнал учета лекарств должен быть! Или как он там называется…

— Я… да… но… э-э-э… недосмотрел. Я не записал это лекарство.

— А сколько гиосцина было в этом препарате?

— Могу я спросить, — сказал мистер Сейдж, — почему вы так уверены, что в лекарстве вообще был гиосцин?

— Вы сами это вполне ясно сказали. Так сколько же?

— По-моему… примерно одна двухсотая… что-то очень немножко.

— А в «Фульвитавольтсе»?

— Еще меньше.

— Вы знаете, что сэра Дерека О'Каллагана скорее всего убили?

— Бо-о-оже, конечно.

— Да… гиосцином.

— Бо-о-оже, да…

— Именно. Так что мы хотим точно знать факты.

— Тут он никакого такого гиосцина не налопался, — отрезал мистер Сейдж, позорно растеряв всю утонченность и жеманство.

— Похоже, что так. Но, видите ли, если он принимал гиосцин даже в микроскопических дозах перед операцией, мы хотим проследить его как можно точнее. Если мисс О'Каллаган давала ему «фульвитавольтс» и второе лекарство, это дало бы нам возможность определить происхождение хотя бы части гиосцина, который был найден при вскрытии. Гиосцин вводился ему и на операции. Этим оправдывается еще какое-то количество препарата.

— Вы что-то сказали насчет того, что он был убит, — сказал мистер Сейдж, к которому частично вернулись прежние манеры.

— Так сказал коронер, — поправил его Аллейн. И все же мы должны расследовать и возможность несчастного случая. Если бы вы сообщили нам имя доктора, который прописал эти порошки, нам было бы гораздо легче.

— Я не помню. Я каждую неделю изготавливаю лекарства по сотням рецептов.

— И часто вы забываете их записывать в журнал?

Мистер Сейдж молчал.

Аллейн вынул карандаш и старый конверт. На конверте он написал три фамилии.

— Кто-нибудь из них? — спросил он.

— Нет.

— Вы можете подтвердить это под присягой?

— Да. Да, могу.

— Слушайте, мистер Сейдж, вы уверены, что дали мисс О'Каллаган не лекарство по собственному рецепту?

— «Фульвитавольтс» — мое собственное изобретение. Об этом я вам говорил.

— А другое?

— Нет, говорю же вам — нет.

— Очень хорошо. Вы разделяете взгляды товарища Какарова по поводу смерти сэра Дерека О'Каллагана?

Мистер Сейдж открыл рот и снова его захлопнул. Он сцепил руки за спиной и прислонился к полке.

— Это вы насчет чего? — спросил он.

— Вы же присутствовали на митинге прошлой ночью.

— Я согласен не со всеми замечаниями, которые отпускались вчера на митинге. Я никогда ничего такого не говорил. Я и вчера то же самое сказал.

— Правильно. Ну что ж, думаю, у нас к вам больше ничего нет.

Аллейн положил в карман пакетик «Фульвитавольтса».

— Это почем?

— Три шиллинга девять пенсов.

Аллейн вытащил из кармана две полукроны и протянул мистеру Сейджу, который, не говоря ни слова, вышел из комнаты и поднялся по лестнице в аптеку. Аллейн последовал за ним. Мистер Сейдж выбил чек на кассе и отсчитал сдачу.

— Большое спасибо, сэр, — сказал мистер Сейдж, вручая Аллейну шиллинг и три пенса.

— Спасибо вам. Доброго утра.

— Доброго утра, сэр.

Аллейн пошел к ближайшей телефонной будке и позвонил в Ярд.

— Что-нибудь для меня есть?

— Минутку, сэр… Да. Тут сэр Джон Филлипс, и он хочет с вами увидеться.

— Понятно… Он у меня в кабинете?

— Да.

— Попросите его к телефону, ладно?

После короткой паузы послышалось:

— Алло?

— Алло. Это сэр Джон Филлипс?

— Да. Инспектор Аллейн… мне нужно с вами увидеться. Я хочу начистоту поговорить с вами.

— Я буду через десять минут, — сказал Аллейн.

Глава 15

Разговор «начистоту» с сэром Джоном Филлитом

Среда — четверг


Филлипс посмотрел на запертый стол инспектора Аллейна, на его стул, на блики густо-золотого солнечного света на полу. Потом снова перевел взгляд на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как позвонил Аллейн. И сказал, что через десять минут приедет. Филлипс знал, что собирается сказать. Не было нужды повторять все это про себя еще раз. Но он все-таки повторил. В коридоре послышались легкие шаги. Повернулась дверная ручка, и вошел Аллейн.

— Доброе утро, сэр, — сказал он. — Боюсь, что заставил вас ждать. — Он повесил шляпу, стянул перчатки и сел за стол. Филлипс смотрел на него без единого слова. Аллейн открыл письменный стол и повернулся к своему посетителю.

— Что такое вы хотели мне сказать, сэр Джон?

— Я пришел сделать заявление. Если хотите, я потом его напишу. И подпишусь. Ведь полагается именно так, правильно?

— Сперва, наверное, давайте послушаем, о чем вы хотите рассказать, — предложил Аллейн.

— С тех пор как вчера вы ушли от меня, я думал относительно этого дела. Мне кажется, что меня могут заподозрить в убийстве. Похоже, мои дела выглядят совсем плохо. Вы знаете, что я написал О'Каллагану. Вы знаете, что я делал ему укол препарата, послужившего причиной смерти. Я показал вам таблетки — анализ покажет, что они содержат обычную дозу, — но я не могу доказать, что та, которую я давал О'Каллагану, точно такая же. Я не могу доказать, что ввел ему содержимое только одной таблетки. Верно?

— Насколько я понимаю, верно.

— Я обо всем этом думал. Я не убивал О'Каллагана. Я угрожая его убить. Вы видели Томса. Томс честный и порядочный малый, но я вижу, что он меня подозревает. Вероятно, он сказал вам, что я использовал очень много воды для приготовления препарата, а потом чуть не откусил ему голову, потому что он отметил эту особенность. Так и есть. Он довел меня чуть не до помешательства своим чертовым дурачеством. Джейн — сиделка Харден — сказала мне, что вы говорили ей. Вы чертовски много знаете — я это понимаю. Наверное, вы знаете и то, что я собираюсь вам сказать. Я хочу, чтобы она вышла за меня замуж. Она отказывается из-за той истории с О'Каллаганом. Мне кажется, она считает, что я его убил. Думаю, в тот момент, во время операции, она была напугана. Вот почему она была так подавлена, вот почему она замешкалась возле шприца с сывороткой, вот почему она упала в обморок. Она боялась, что я убью О'Каллагана. Она слышала, как Томс рассказывал мне про ту пьесу. Вы про нее знаете?

— Томс упоминал, что вы об этой пьесе разговаривали.

— Глупый осел… Он весьма разумный хирург, но в остальных вопросах у него не больше умения вести себя, чем у ребенка. Он поклянется своей бессмертной душой, что я этого не делал, а потом ляпнет что-нибудь такое… Я хочу объяснить вам только одно: расстроенное поведение Джейн Харден относится ко мне. Она считает, что я убил О'Каллагана. Я знаю, что она так думает, поскольку не спрашивает меня ни о чем. И ради бога, не объясняйте это ничем другим. У нее нелепая уверенность, что она разбила мне жизнь. Нервы у нее ни к черту. Она малокровна и истерична. Если вы меня арестуете, она может выскочить с каким-нибудь дурацким заявлением, рассчитанным на то, чтобы создать ложные следы и отвлечь от меня следствие. Она идеалистка. Она относится к тому типу людей, которых я не понимаю и не могу понять. Но она ничего не делала со шприцем, в котором была сыворотка. Когда Томс обругал ее за медлительность, я повернулся и посмотрел на нее. Она просто стояла, как бы оглушенная и в полубессознательном состоянии. Она так же невиновна, как и… я собирался сказать «как и я сам», но это прозвучало бы неубедительно. Но она совершенно ни в чем не виновна.

Он резко замолк. Аллейну сцена эта показалась весьма примечательной. Одна только перемена в манерах Филлипса была невероятной. Гладкая, сдержанная вежливость, которая характеризовала его на протяжении их первого свидания, полностью испарилась. Он говорил поспешно, словно подгоняемый какой-то пугающей потребностью. Теперь он сидел, мрачно глядя на Аллейна с затаенной свирепостью.

— И это все, что вы пришли мне сказать, сэр Джон? — спросил Аллейн своим самым равнодушным голосом.

— А? Что вы хотите этим сказать?

— Видите ли, вы настроили меня на сенсацию. Я думал, что же такое вы собираетесь мне сообщить? Вы говорили о том, что хотите поговорить начистоту, но, простите меня, вы сказали мне то, что мы и так уже знаем.

Филлипс не сразу на это ответил. Наконец он сказал:

— Полагаю, так оно и есть. Послушайте, Аллейн. Вы можете поручиться, что у вас нет подозрений относительно Джейн Харден?

— Боюсь, что нет. Я тщательно рассмотрю все, что вы мне сказали, но я не могу на этом этапе делать определенные заявления подобного рода. Мисс Харден находится в очень двусмысленном положении. Я надеюсь, что можно будет очистить ее от подозрений, но я не могу оставить ее в стороне только потому, простите за прямоту, что вы заявляете, будто она невиновна.

Филлипс молчал. Потом он переплел пальцы красивых ухоженных рук и, внимательно их разглядывая, заговорил снова.

— Есть и еще кое-что. Томс сказал вам, что я вскрыл для той инъекции новую трубочку с таблетками?

Аллейн не шелохнулся, но вслушался внимательней.

— Да, — тихо сказал он.

— Так и есть! Господи, ну что за наивно-бестактное существо! Вы придали какое-нибудь значение этой второй трубочке?

— Я запомнил это.

— Тогда слушайте. В течение всей недели до этой операции я буквально лез из кожи вон. Я полагаю, когда любовь приходит к человеку моего возраста, он по уши увязает… по крайней мере, так говорят психологи… и я… словом, я не мог думать ни о чем больше, кроме как о том кошмарном положении, в котором мы оказались, — Джейн и я. В ту пятницу, когда мы говорили с О'Каллаганом, я чуть не сошел с ума от его чертова невыносимого самодовольства. В тот момент я мог убить его. Я не спал ночами. Пытался пить и пробовал снотворное. Мне было очень плохо, Аллейн. И тут, в довершение всего, появляется он, уже как пациент, и я должен оперировать. Томс еще и подсыпал соли на рану своим проклятым рассказом о какой-то пьеске. Я едва соображал, что делаю. Я вел себя как автомат, — он замолк и поднял глаза. — Возможно, — сказал он, — я совершил ошибку относительно первой трубочки. Она могла быть и не пустой.

— Даже если бы трубочка была полной, — заметил Аллейн, — как это объяснило бы, что таблетки попали в мензурку?

— Я… что вы сказали?

— Вы говорите, что первая трубочка могла быть и не пустой, и вы хотите, чтобы я сделал из этого вывод, что вы ответственны за смерть сэра Дерека?

— Я… Я… Да, таково мое предположение, — пробормотал Филлипс.

— Намеренно или случайно это произошло?

— Я не убийца, — гневно ответил сэр Джон.

— Тогда каким образом таблетки попали в мензурку?

Филлипс молчал.

Инспектор минуту выждал, потом, с необычной интонацией сказал своим глубоким голосом:

— Значит, вы не понимаете идеалистов?

— Что? Нет!

— Я вам не верю.

Филлипс уставился на него, мучительно покраснел, потом пожал плечами.

— Вы хотите, чтобы я все это изложил письменно? — спросил он.

— Не думаю. Позже, если понадобится. Вы были очень откровенны со мной. Я ценю и вашу честность, и мотивы. Послушайте, а что вы можете мне сказать, что могло бы помочь вам самому? Со стороны офицера полиции это необычный вопрос, но все-таки…

— Не знаю. Я полагаю, все против меня. Я угрожал О'Каллагану, значит, едва представилась возможность, дал ему сверхдозу гиосцина… Это все выглядит очень подозрительно, даже то, что я сам делал укол, но это мой обычай, особенно когда анестезиологом у меня Робертс, поскольку он терпеть не может делать уколы. Еще более подозрительно, что я использовал слишком много дистиллированной воды. Опять же, такова моя привычка. Я могу доказать это. Я могу доказать, что предлагал леди О'Каллаган прибегнуть к услугам другого хирурга, но она настояла, чтобы оперировал я. Вот и все. Но я не думаю, чтобы… Нет, это все.

— У вас есть какие-нибудь теории относительно остальных участников операции?

— Вы хотите сказать, насчет того, кто это сделал? Никаких. Я полагаю, это связано с политическими мотивами. Как это было сделано, у меня нет ни малейшего понятия. Я не могу подозревать никого из тех, кто работал вместе со мной. Это немыслимо. Вы сказали что-то насчет патентованных лекарств. В этом что-то есть?

— Мы в данный момент как раз исследуем этот вопрос. Я не знаю, обнаружится ли что-нибудь. Кстати, почему доктор Робертс не любит делать уколы?

— Это чисто личная причина, не имеющая никакого отношения к данному делу.

— Это потому, что он некогда превысил дозу лекарства?

— Если вы и так это знаете, то зачем спрашивать меня? Проверяете мою правдивость?

— Если хотите, да. Он не оставался с пациентом наедине?

— Нет. Ни разу за все время.

— Оставалась ли одна из сиделок в операционной наедине с пациентом до операции?

— Сиделки? Не знаю. Я бы этого все равно не заметил. Они начали приготовления до того, как мы пришли в операционную.

— Мы?

— Томс, Робертс и я.

— А как насчет мистера Томса?

— Не помню. Может быть, он и заходил в операционную, чтобы посмотреть, все ли готово.

— М-да. Я уверен, что понадобится следственный эксперимент — реконструкция всей операции. Вы могли бы выделить нам время завтра?

— Вы хотите сказать, изобразить операцию, как в пантомиме?

— Если не возражаете. Мы вряд ли сможем провести операцию по-настоящему, разве что мне удастся найти члена Парламента, страдающего острым аппендицитом.

Филлипс сардонически усмехнулся.

— Не надо, а то еще я дам ему сверхдозу гиосцина, — сказал он. — Вам нужна вся бригада, которая была на операции?

— По возможности…

— Если только не будет экстренной операции, во второй половине дня у меня ничего не запланировано. Не думаю, чтобы появились экстренные операции. Клиника, — мрачно добавил Филлипс, — скорее всего придет в упадок. Моя последняя крупная операция пользуется несколько скандальной известностью.

— Так как же? Вы сможете собрать для меня остальных завтра днем?

— Попытаюсь. Это будет очень неприятно. Сиделка Бэнкс нас оставила, но ее можно найти.

— Она в Клубе сиделок в Челси.

Филлипс бросил на него быстрый взгляд.

— Вот как? — коротко откликнулся он. — Отлично. В пять часов вас устроит?

— Восхитительно. Мы сможем воспроизвести все это так близко к реальности, как только можно? Те же самые инструменты и все такое?

— Мне кажется, это можно устроить. Я дам вам знать.

Филлипс направился к двери.

— Пока я прощаюсь с вами, — сказал он. — Я понятия не имею, считаете ли вы меня убийцей О'Каллагана, но вы вели себя очень вежливо.

— Нас учат хорошим манерам одновременно с правилами несения постовой службы, — ответил Аллейн.

Филлипс ушел, и Аллейн отправился на поиски инспектора Фокса, которому пересказал утренние события. Когда дело дошло до визита Филлипса, Фокс выпятил нижнюю губу и уставился на свои ботинки.

— Опять ваша разочарованная гримаса, Фокс, — сказал Аллейн. — Это отчего же?

— Видите ли, сэр, могу сказать, что у меня свои сомнения насчет этой самоотверженности. Звучит все это очень мило, но это не та материя, которую люди охотно выдают другим, полагая, что сказанное еще вернется к ним с лихвой… перевязанное пеньковой веревочкой.

— Понятия не имел, что у вас такой изысканный слог! Вы хотите сказать, что не верите в мотивы Филлипса, побудившие его прийти сюда, или в предполагаемую попытку сиделки Харден отвлечь мое внимание?

— И то, и другое, сэр, но особенно — в первое. Как я понимаю, против сэра Джона Филлипса у нас получается более прочное дело, чем против кого-нибудь из остальных. Мне кажется, вы правы насчет политической стороны вопроса — она немногого стоит. Опять же, сэр Джон знает, в каком мрачном свете он предстает здесь. И что он делает? Он приходит сюда, говорит, что собирается поговорить с вами начистоту, и сообщает вам лишь то, что вы и так уже знаете. Когда вы ему на это указываете, он утверждает, что мог ошибиться насчет двух трубочек с лекарством. Вы в это верите, шеф?

— Нет. Чтобы прикончить жертву, ему пришлось бы растворить содержимое целой трубочки. Каким бы замороченным он ни был, он не мог совершить такое по ошибке.

— Вот именно. И он знает, что вы это сообразите. Вы спросите меня, сэр, — ораторствовал Фокс, — каковы его мотивы?

— Каковы его мотивы? — послушно повторил Аллейн.

— Его мотив — запутать следы! Он знает, что доказать его вину — дело сложное, и ему хочется произвести хорошее впечатление. Молодая леди действовала с ним в сговоре, а может быть, и нет. Она может повторить его же сказочку: «О, пожалуйста, не арестовывайте его — арестуйте лучше меня. Я этого, разумеется, не делала, но пожалейте моего милого», — сказал Фокс весьма оригинальным фальцетом с непередаваемым презрением.

Уголки рта у Аллейна подергивались. Он весьма поспешно прикурил сигарету.

— Вы что-то вдруг очень резко изменили точку зрения, — мягко возразил он. — Сегодня утром вы соблазняли меня рассказами о Сейдже, Бэнкс и Робертсе.

— Так оно и было, сэр. Это была версия, которую полагалось расследовать. Бойз этим и занимается, но пока что получается только пшик.

— О весть злосчастная! Расскажите подробнее.

— Бойз взялся за Робинсона, а Робинсон говорит, что все это чепуха на постном масле. Он утверждает, что их большевистский погоняла понятия не имеет, кто убил О'Каллагана. Робинсон считает, что если бы они были в этом замешаны, то он бы уж обязательно хоть что-нибудь про это знал. Об убийстве ему рассказал Какаров, и Какаров сам чуть не упал, когда узнал про это. Если бы с их стороны что-то было сделано, то, как утверждает Робинсон, они бы сидели тихо и никакого ликования не было бы. Они довольны, как поросята после помывки, и невинны, как ангелы.

— Очаровательно! Все хлопают в ладошки с детским весельем. Как насчет доктора Робертса?

— Я спросил насчет доктора. Похоже, они про доктора ничего не знают и смотрят на него как на постороннего. Они даже подозревают, что у него «не все дома», как они говорят. Робинсон сперва подумал, не наш ли это человек. Вы помните, ведь Маркус Баркер издал кучу памфлетов по поводу закона о стерилизации. Они сперва этот закон очень поддерживали. Ну вот, а доктор им интересуется.

— Да, конечно же, — задумчиво согласился Аллейн. — Это его область.

— Если поглядеть на некоторых сынов Страны Советов, — сказал Фокс, — они первыми и стали бы жертвой этого закона. Доктор прочитал один из этих памфлетов и отправился на митинг. Он присоединился к компании из Ленин-холла только потому, что рассчитывал на их поддержку этому закону. Робинсон говорит, что доктор все время к ним пристает, дескать, закон надо снова обсудить.

— Вот оно что. Звучит весьма правдоподобно, Фокс, и, главное, весьма соответствует характеру доктора. С его взглядами на евгенику он просто обязан поддерживать идею стерилизации. И не надо быть большевиком, чтобы понимать, что в определенной мере в ней есть смысл. Похоже на то, что Робертса судьба нам специально подкинула, чтобы затруднить нашу работу.

Фокс глубоко задумался.

— А как насчет мисс Бэнкс и малыша Гарольда? — спросил Аллейн.

— Ничего особенного. Эта Бэнкс не замолкает с момента операции, но ничего полезного пока не сказала. Можно сказать, купается в отраженных лучах славы.

— Как похоже на Бэнкс! А Сейдж?

— Робинсон о нем ничего такого не слышал. Сейдж не из выдающихся членов партии.

— Он врет насчет второй дозы, которую мисс О'Каллаган дала своему брату. Он признает, что дал ей это лекарство, но утверждает, что оно было составлено по рецепту врача и он по рассеянности не занес его в регистрационный журнал. Все это вранье. Мы можем легко отсеять правду, если найдем ее доктора, но, разумеется, Сейдж может быть просто напуган и невинен как младенец. Ну вот, к чему же мы пришли? Мы снова лицом к лицу с чистосердечным признанием сэра Джона Филлипса.

— Не таким уж чистосердечным, если хотите знать мое мнение.

— Интересно… Завтра я собираюсь провести следственный эксперимент и посмотреть всю операцию. Филлипс устраивает мне такую возможность. Как вы считаете, он — потеря для сцены?

— Вы что имеете в виду, шеф?

— Если он и есть наш преступник, то он один из самых лучших актеров, каких я когда-либо встречал. Приходите завтра в клинику, Фокс, и увидите сами. В пять часов. Мне хочется повидаться с леди О'Каллаган перед этим балаганом и, если получится, еще и с Робертсом. Я хотел бы послушать, что он думает про Ленин-холл. А теперь я собираюсь пойти на ленч. Au revoir, Фокс.

— Повторите это, пожалуйста, еще раз, сэр.

— Au revoir.

— Au revoir, monsieur, — старательно выговорил Фокс.

— В ближайшее же время приду послушаю ваши пластинки. Как-нибудь вечерком, если можно.

Фокс залился кирпично-красным румянцем от удовольствия.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал он сдержанно и вышел.

Аллейн позвонил в дом на Кэтрин-стрит и узнал, что леди О'Каллаган будет рада принять его завтра без десяти три. Он провел полчаса, изучая дело. Пришли рапорты об анализах раствора гиосцина в пузырьке и таблеток Филлипса. В обоих случаях была обнаружена обычная концентрация гиосцина в препарате. Он послал на анализ «Фульвитавольтс» и кусочек обертки от второго лекарства Рут О'Каллаган. Было возможно, хотя и очень маловероятно, что лекарство могло попасть на обертку. В час дня он отправился домой и перекусил. В два часа Аллейн позвонил в Ярд, и ему передали сообщение сэра Джона Филлипса о том, что эксперимент с операцией будет проведен на следующий день в предложенное время. Он попросил передать это Фоксу, потом позвонил Филлипсу и поблагодарил его.

Аллейн провел остаток дня, дополняя папку с делом и составляя нечто вроде конспекта для себя. Он сидел над этим до десяти часов, а затем намеренно отложил записи, прочел второй акт «Гамлета» и не в первый раз задумался над тем, как отнесся бы принц датский к работе в Ярде. Потом он почувствовал себя очень уставшим и отправился спать.

На следующее утро он просмотрел свои записи, особенно ту часть, которая касалась гиосцина. Там было написано:

Возможные источники гиосцина.

1. Пузырек с аптекарским раствором.

У Бэнкс, Мэриголд, Харден, Томса и Филлипса был доступ к этому пузырьку. Все они были в операционной перед операцией. Каждый из них мог наполнить гиосцином шприц для сыворотки. Если это было сделано, тогда кто-то с тех пор долил в пузырек 10 кубиков идентичного раствора. Никто не мог этого сделать во время операции. Мог ли кто-либо сделать это позже? Отпечатки искать бесполезно.

2. Таблетки.

Филлипс мог превысить дозу, приготавливая раствор. Возможно, придется проследить, где он покупал гиосцин.

3. Патентованные средства.

(а) «Фульвитавольтс». Ничтожное количество, если только Сейдж не приготовил специально другую дозу, предназначенную для Рут. Проверить.

(б) Второе лекарство, приготовленное для Рут. Могло содержать смертельную дозу, приготовленную Сейджем в надежде уничтожить О'Каллагана, жениться на Рут и ее деньгах, а заодно нанести удар во славу Ленина, Любви и Свободы.

С отвращением просмотрев свои заметки, Аллейн отправился в клинику, дополнительно условился относительно следственного эксперимента в пять часов и после многих хлопот не добился совершенно никаких успехов в отношении аптекарского раствора гиосцина. Затем он посетил фирму, которая снабжала лекарствами сэра Джона Филлипса, и не узнал там совершенно ничего, что могло бы ему помочь. После этого он перекусил и отправился с визитом к леди О'Каллаган. Нэш принял его с тем особенным снисхождением, которое он до сих пор приберегал только для политических деятелей. Инспектора провели в гостиную — зал, оформленный с большой элегантностью, но совершенно безликий. Над каминной полкой висел выполненный пастелью портрет Сесили О'Каллаган. Художник опытной рукой изобразил блеск волос и платья и нарисовал добросовестную карту ее лица. Аллейн почувствовал, что от оригинала он добьется столько же толку, как и от этого портрета. Она вошла, бесцветно поздоровалась с ним и пригласила его сесть.

— Очень сожалею, что мне приходится вновь вас беспокоить, — начал Аллейн. — Это небольшой вопрос, одна из тех нитей, которые скорее всего ведут в никуда, но их тоже приходится проверять.

— Да. Я с большим удовольствием окажу вам любую помощь, которая от меня потребуется. Надеюсь, все делается как положено? — спросила она.

Возникало ощущение, что она говорит об установке новой системы отопления.

— Надеюсь, что да, — ответил Аллейн. — В настоящий момент мы исследуем возможные источники гиосцина. Леди О'Каллаган, не могли бы вы мне сказать, принимал ли сэр Дерек какие-нибудь лекарства перед операцией? — Поскольку она ответила не сразу, он быстро добавил: — Видите ли, если он принимал какое-то средство, содержащее гиосцин, нам необходимо будет попробовать установить принятое им количество.

— Да, — ответила она. — Понятно.

— Насколько вам известно, принимал он какие-либо лекарство? Может быть, когда боль становилась слишком сильной?

— Мой муж ненавидел всяческие лекарства.

— Значит, просьба мисс Рут О'Каллаган принять лекарство, которое ее очень интересовало, его не тронула бы?

— Нет. Он счел бы это весьма глупым предложением.

— Простите, что я все цепляюсь за одно и то же, но, на ваш взгляд, есть ли хоть отдаленная возможность, что он все-таки принял что-то? Мне кажется, мисс Рут О'Каллаган даже оставила какое-то лекарство прямо здесь. Оно называется «Фульвитавольтс». Кажется, так она говорила.

— Да. Она оставила тут коробочку.

— Она лежала где-нибудь, где сэр Дерек мог ее увидеть?

— Боюсь, что не помню. Может быть, слуги… — ее голос затих. — Если это столь важно… — сказала она рассеянно.

— Весьма.

— Боюсь, я так и не поняла почему. Совершенно очевидно, что моего мужа убили в клинике.

— Это всего лишь одна из гипотез, — ответил Аллейн. — «Фульвитавольтс» имеет большое значение, поскольку в нем содержится некоторое количество гиосцина. Вы понимаете, что нам необходимо точно учесть любое количество принятого гиосцина — даже самое ничтожное.

— Да, — ответила леди О'Каллаган. Несколько секунд она безмятежно смотрела поверх его головы, потом добавила: — Боюсь, что не могу помочь вам. Я надеюсь, что моя золовка, которая и так потрясена всем случившимся, не будет подвергнута дополнительным переживаниям и намекам, что она в какой-то мере ответственна за случившееся.

— Надеюсь, что нет, — любезно откликнулся Аллейн. — Скорее всего, как вы сказали, он даже не притронулся к «Фульвитавольтсу». А когда мисс О'Каллаган его принесла?

— По-моему, вечером накануне операции.

— Это было в тот вечер, когда приходил сэр Джон Филлипс?

— Это было в пятницу.

— Да. Значит, это было именно тогда?

— Мне кажется, да.

— Вы не могли бы точно сказать мне, что тогда произошло?

— Относительно сэра Джона Филлипса?

— Нет, относительно мисс О'Каллаган.

Леди О'Каллаган вынула сигарету из шкатулки возле кресла. Аллейн вскочил и подал ей огня. Его очень удивило, что она курит. Это делало ее поразительно похожей на живого человека.

— Вы помните тот вечер?

— Моя золовка часто приходила к нам после обеда. Временами муж находил эти визиты очень утомительными. Он любил, чтобы вечером было тихо и спокойно. Мне кажется, в тот вечер он предложил сказать ей, что его нет дома. Однако она все равно прошла в кабинет, где были мы.

— Значит, вы оба с ней виделись?

— Да.

— И что произошло дальше?

— Она умоляла моего мужа попробовать это лекарство. Он осадил ее. Я сказала ей, что муж ожидает сэра Джона Филлипса и нам надо оставить их одних. Я помню, что мы с ней встретили в вестибюле сэра Джона. Его поведение показалось мне крайне странным, об этом я вам уже говорила.

— Значит, вы вышли, оставив лекарство в кабинете?

— По-моему, да…

— Оно вам снова попадалось на глаза?

— Мне кажется, нет.

— Могу ли я поговорить с вашим дворецким — его зовут Нэш, верно?

— Если вы считаете, что это поможет… — Она позвонила.

Нэш вошел и выжидательно остановился.

— Мистер Аллейн хочет поговорить с вами, Нэш, — сказала леди О'Каллаган.

Нэш почтительно уставился на инспектора.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили вечер пятницы накануне операции сэра Дерека, — начал Аллейн. — Вы помните этот вечер?

— Да, сэр.

— Кто-нибудь приходил в дом?

— Да, сэр. Мисс О'Каллаган и сэр Джон Филлипс.

— Совершенно верно. Вы не помните, вы не заметили аптекарскую коробочку где-нибудь в кабинете?

— Да, сэр. Мисс О'Каллаган, кажется, принесла ее с собой.

— Так и есть. И что с ней сталось?

— Я убрал ее в аптечку в ванной сэра Дерека на следующее утро, сэр.

— Понятно. Она была открыта?

— Да-да, сэр.

— Вы могли бы ее найти, Нэш, как вы думаете?

— Я пойду проверю, сэр.

— Вы не возражаете, леди О'Каллаган? — извиняющимся тоном спросил Аллейн.

— Разумеется, не возражаю.

Нэш торжественно поклонился и покинул комнату. Пока его не было, в гостиной царило весьма неуютное молчание. Аллейн с очень отстраненным и вежливым видом даже не пытался его нарушить. Нэш вернулся через несколько минут, неся знакомую картонную коробочку на серебряном подносе. Аллейн взял коробочку и поблагодарил Нэша. Тот удалился.

— Ну вот и она, — весело сказал инспектор. — О да, Нэш был совершенно прав. Коробочку открывали и — ну-ка, посмотрим! — один порошок приняли. Это не так-то много. — Он положил коробочку в карман и повернулся к леди О'Каллаган. — Я знаю, вам кажется нелепым, что я беспокоюсь по такому ничтожному поводу, но часть нашей работы состоит в том, чтобы ухватить каждую ниточку, даже самую незначительную. Как я полагаю, это была последняя попытка со стороны мисс О'Каллаган заинтересовать сэра Дерека какими бы то ни было лекарствами?

Аллейн снова несколько секунд подождал.

— Да, — наконец пробормотала леди О'Каллаган. — По-моему, да.

— Она не упоминала вам о каких-либо еще лекарствах после того, как вашего мужа забрали в клинику?

— Право, инспектор Аллейн, я не могу помнить всего. Моя золовка очень много говорит о патентованных средствах. Она пытается убедить всех вокруг их принимать. Мне кажется, мой дядя, мистер Джеймс Криссоэт, уже объяснил вам это. Он говорил мне, что совершенно ясно дал вам понять, что мы не хотим, чтобы этот вопрос углубляли дальше.

— Боюсь, так не получится.

— Но мистер Криссоэт дал вам вполне определенные указания.

— Прошу простить меня, — очень тихо сказал Аллейн, — если я покажусь вам излишне назойливым… — Он сделал паузу. Леди О'Каллаган смотрела на него с холодной неприязнью. Он помолчал и продолжал: — Простите, вы когда-нибудь видели пьесу Голсуорси «Правосудие»? Несомненно, она очень устарела, но в ней есть идея, которая, как мне кажется, гораздо лучше, чем я, объясняет ситуацию людей, которые волей или неволей соприкоснулись с законом. Голсуорси вложил в уста одного из своих персонажей — по-моему, адвоката — слова о том, что, стоит вам запустить в ход колеса Правосудия, как вы больше ничего не можете сделать, чтобы замедлить или остановить их вращение. Леди О'Каллаган, это абсолютная правда. Вы поступили совершенно справедливо, решив отдать это трагическое дело в руки полиции. Сделав это, вы включили такую сложную автоматическую машину, которую нельзя остановить, коль скоро она запущена. Как полицейский офицер, ведущий это дело, я всего лишь одно из колесиков этой машины. Я должен совершить положенные обороты. Пожалуйста, не сочтите за дерзость, если я скажу, что ни вы, ни любое другое лицо, даже имеющее непосредственное отношение к делу, не обладает достаточной властью, чтобы остановить эту машину Правосудия или повлиять как-либо на ее ход. — Он резко умолк. — Боюсь, что вы все-таки сочли это за дерзость… Я не должен был так говорить. Простите меня…

Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.

— Да, — сказала леди О'Каллаган. — Я вполне понимаю. До свидания.

— Есть еще один вопрос, — продолжил Аллейн. — Я почти забыл про него. Вы можете кое-что сделать, чтобы помочь нам разобраться с больничной стороной проблемы.

Она выслушала его просьбу, не выказав ни волнения, ни удивления, и немедленно согласилась на его предложение.

— Большое вам спасибо, леди О'Каллаган. Вы понимаете, что мы хотели бы видеть с вами вместе и мисс О'Каллаган?

— Да, — произнесла она после длинной паузы.

— Мне самому ей сказать — или это сделаете вы?

— Может быть, так будет лучше. Я бы очень хотела уберечь ее от ненужных мук.

— Уверяю вас, — сухо ответил Аллейн, — эти муки могут уберечь ее от куда более скверных.

— Боюсь, что не вполне вас поняла. Как бы там ни было, я ее попрошу.

В вестибюле Аллейн столкнулся с самой мисс Рут О'Каллаган. Увидев его, она издала вопль, в котором смешались тревога и мольба о помощи, а затем вдруг умчалась в гостиную. Нэш, который, очевидно, только что ее впустил, явно сгорал от стыда.

— Мистер Джеймсон дома, Нэш? — спросил Аллейн.

— Мистер Джеймсон оставил нас, сэр.

— Вот как?

— Да, сэр. Его обязанности, можно сказать, завершились.

— Конечно, — ответил Аллейн, бессознательно копируя леди О'Каллаган. — Я вполне понимаю. До свиданья.

Глава 16

Следственный эксперимент

Четверг, восемнадцатое. Вторая половина дня


До следственного эксперимента оставался еще час. Аллейн выпил чаю и позвонил доктору Робертсу. Оказалось, что доктор дома, и старший инспектор снова отправился в домик на Вигмор-стрит. Ему хотелось, по возможности, застать Робертса врасплох неожиданным упоминанием о митинге в Ленин-холле. Маленький лакей впустил его и провел в уютную гостиную, где уже ждал Робертс.

— Надеюсь, я не очень вам надоел, — сказал Аллейн. — Но вы сами в прошлый раз просили заходить.

— Конечно, — сказал Робертс, пожимая ему руку. — Я счастлив вас видеть. Вы прочитали мою книгу?

Он смахнул с кресла стопку бумаг и придвинул его инспектору. Аллейн сел.

— Я ее пролистал — пока у меня нет времени по-настоящему за нее взяться, — но она меня страшно заинтересовала. Бог знает в каком часу ночи я прочел ту главу, где вы касаетесь вопроса о стерилизации. Вы гораздо лучше представили этот закон, чем любые его спонсоры, которых я слышал.

— Вы действительно так думаете? — кисло спросил Робертс. — Тогда вас удивит, если я скажу, что не продвинулся ни на дюйм, хотя и настаивал на принятии этого закона со всей силой и решительностью. Ни на дюйм! Я вынужден был прийти к выводу, что большинство людей, пытающихся осуществлять управление этой страной, сами нуждаются в освидетельствовании у психиатра. — Он издал высокий коротенький смешок и возмущенно уставился на Аллейна, который изобразил удивление и сочувствие. — Я делал все — буквально все, — продолжал Робертс. — Я присоединился к группе людей, которые выражали прогрессивные взгляды на этот вопрос. Они убедили меня, что ни перед чем не остановятся, чтобы пробить этот закон в Парламенте. Они выражали огромный энтузиазм. И что же? Разве они что-нибудь сделали? — Он сделал риторическую паузу, а затем с непередаваемым омерзением в голосе сказал: — Они просто-напросто попросили меня подождать, пока в Британии не взойдет Заря Пролетариата.

Старший инспектор Аллейн оказался в дурацком положении человека, поднесшего спичку к бомбе, в которой нет заряда. Доктор Робертс весьма энергично выбил у него почву из-под ног. Аллейн в душе посмеялся над самим собой. А Робертс гневно продолжал:

— И они называют себя коммунистами. У них нет никакого интереса к благополучию коммуны, общества — совершенно никакого. Вчера ночью я посетил один из их митингов, и это было отвратительно. Все, что они делали, — это радовались без всякой разумной или конструктивной причины смерти покойного министра внутренних дел.

Он резко замолчал, взглянул на Аллейна и сказал со своей обычной нервозностью, которую инспектор замечал и раньше:

— Ну, конечно, я забыл. Это же касается вас. Томс только что позвонил мне, чтобы попросить приехать сегодня днем в клинику.

— Вам звонил именно Томс?

— Да. Это сэр Джон, наверное, его просил. Не знаю почему, — сказал доктор Робертс беспомощно и удивленно, — но иногда мне кажется, что манеры Томса действуют на нервы.

— Вот как? — пробормотал Аллейн с улыбкой. — Он довольно игрив.

— Игрив! Вот именно. Но сегодня его игривость показалась мне дурным вкусом.

— А что он сказал?

— Что-то вроде того, что если я хочу сбежать, то он с удовольствием одолжит мне рыжие усы и фальшивый нос. Мне показалось, что это шутка в дурном вкусе.

— Безусловно, — отозвался Аллейн, поспешно закашлявшись в платок.

— Разумеется, мистер Томс, — продолжал доктор Робертс, — знает, что его положение безупречно, поскольку он не мог делать никаких уколов так, чтобы его никто не видел, и не сам он готовил ту инъекцию, которую затем сделал. Я был склонен указать ему, что я нахожусь в аналогичной ситуации, но тем не менее не чувствую себя вправе позволять себе подобное шутовство.

— По-моему, мистер Томс был в предоперационной все время, пока вы не ушли в операционную?

— Понятия не имею, — сухо ответил Робертс. — Я сам пришел в предоперационную с сэром Джоном, сказал все, что нужно, и отправился к пациенту на пост анестезиолога.

— Очень хорошо… Во время следственного эксперимента мы наглядно увидим, как вы перемещались.

— Полагаю, да, — согласился Робертс. У него был встревоженный вид. — Для нас всех это будет очень неприятное переживание. Несомненно, за исключением мистера Томса.

Он сделал паузу и нервно спросил:

— Возможно, это вопрос, который мне не стоило бы задавать, инспектор, но я все время думаю: есть ли у полиции какая-то определенная теория относительно этого преступления?

Аллейн уже привык к этому вопросу.

— У нас есть несколько теорий, доктор Робертс. Все они более или менее соответствуют фактам. В этом вся загвоздка.

— Вы расследовали возможность самоубийства? — с надеждой спросил Робертс.

— Я ее обдумывал.

— Вспомните о его наследственности.

— Я помню о ней. После того как в Палате Общин с ним случился приступ, его физическое состояние сделало самоубийство невозможным, и вряд ли он мог принять гиосцин, пока произносил свою речь.

— Опять же вспомните о его наследственности. Он мог какое-то время носить с собой таблетки гиосцина и под воздействием эмоционального напряжения в такой ситуации мог испытать внезапный непреодолимый импульс. При изучении психологии самоубийц наталкиваешься на множество подобных случаев. Не подносил ли он руку ко рту, когда выступал? Я вижу, что вы смотрите на меня скептически, инспектор Аллейн. Может быть, вам даже кажется подозрительным, что я так настаиваю на самоубийстве. У меня… у меня есть причина надеяться, что вы придете к выводу о самоубийстве О'Каллагана, но эта надежда обусловлена не чувством вины.

Странное вдохновение зажглось в глазах доктора. Аллейн пристально наблюдал за ним.

— Доктор Робертс, — произнес он наконец, — почему вы не скажете мне, что у вас на уме?

— Нет, — категорически сказал Робертс. — Нет… если только… не случится самое худшее.

— Ну что ж, — ответил Аллейн. — Как вы понимаете, я не могу заставить вас высказать мне ваши предположения, однако утаивать информацию в деле об убийстве, где приговором может быть смертная казнь, — поступок серьезный.

— Но это может оказаться совсем не убийством, — поспешно вскричал Робертс.

— Даже если предположить, что ваша теория о самоубийстве имеет под собой какие-то основания, мне кажется, что такой человек, как сэр Дерек, не стал бы кончать жизнь таким образом, чтобы бросить тень подозрения на других людей.

— Нет, конечно, — согласился Робертс. — Это, несомненно, весомый аргумент, но все же… унаследованная мания самоубийства иногда проявляется внезапно и странно. Я знал случаи…

Он подошел к книжной полке и вытащил несколько томов, откуда принялся зачитывать отрывки — быстро, сухо и наставительно, словно Аллейн являл собой студенческую аудиторию. Слуга принес чай и с добродушной снисходительностью сам его налил. Чашку Робертса он водрузил на столик прямо у него перед носом, подождал, пока доктор закроет очередную книгу, решительно отобрал ее и обратил внимание доктора на то, что чай подан. Потом поставил столик между Аллейном и доктором и вышел из комнаты.

— Спасибо, — сказал рассеянно Робертс, когда слуга уже ушел.

Робертс, все еще продолжая сеять свою ученость, совершенно забыл выпить чай и не предложил его Аллейну, но время от времени протягивал руку за очередным куском поджаренного хлеба с маслом. Время летело быстро. Аллейн взглянул на часы.

— Боже мой! — воскликнул он. — Уже половина пятого. Боюсь, нам надо собираться.

Робертс издал досадливое восклицание.

— Я вызову такси, — сказал Аллейн.

— Нет-нет. Я отвезу вас туда, инспектор. Погодите минутку.

Он бросился в холл и дал отрывистые поспешные указания лакею, который молча натянул на Робертса пальто и подал ему шляпу. Робертс снова метнулся в гостиную и схватил стетоскоп.

— Как насчет вашего анестезиологического аппарата? — подсказал Аллейн.

— А? — переспросил Робертс, искоса взглянув на него.

— Ваш анестезиологический аппарат.

— Он вам нужен?

— Возьмите его, если это не очень затруднительно. Разве сэр Джон вас не предупредил?

— Я сейчас захвачу его, — сказал Робертс. Он снова кинулся в прихожую.

— Могу я помочь вам, сэр? — спросил лакей.

— Нет-нет. Выведите машину.

Вскоре Робертс появился, катя перед собой аппарат с огромными баллонами.

— Такое вам самому по ступенькам не снести, — сказал Аллейн. — Позвольте помочь вам.

— Спасибо, спасибо, — сказал Робертс. Он наклонился и проверил гайки, крепившие раму аппарата к стойке. — Ни в коем случае нельзя, чтобы эти гайки ослабли и выпали, — сказал он. — Возьмитесь за верх, хорошо? И потихонечку спускайте.

С превеликим трудом они втащили эту штуковину в машину Робертса и поехали на Брук-стрит. Всю дорогу маленький доктор говорил почти без передышки.

Однако поблизости от клиники он притих, занервничал и все время пытался поймать взгляд Аллейна, после чего быстро отводил глаза. Когда это повторилось три или четыре раза, Робертс смущенно рассмеялся.

— Мне… мне очень уж не хочется участвовать в этом эксперименте, — сказал он. — Мы в нашей профессии более или менее привыкаем к смерти, но в этой истории есть нечто… — он дважды нервно сморгнул, — нечто глубоко беспокоящее. Наверное, это элемент неизвестности.

— Но ведь у вас есть теория, доктор Робертс?

— У меня? Нет, я просто надеялся, что это может оказаться самоубийство. У меня… у меня нет никакой особенной теории.

— Ну и ладно. Если не хотите мне говорить, не говорите, — ответил Аллейн.

Робертс с тревогой посмотрел на него, но ничего не сказал.

В клинике они обнаружили Фокса, который безмятежно созерцал мраморную даму в приемной. С ним был инспектор Бойз, высокий, крупный краснолицый человек с сочным голосом и ручищами, похожими на окорока. Инспектор благодушно, но пристально надзирал за деятельностью коммунистических обществ, за пропагандистами, близкими к заговорам, за просоветскими книготорговцами. Он привык говорить о людях такой категории как о проказливых, надоедливых, но безобидных детях.

— Привет, — сказал Аллейн. — Где звезды нашего представления?

— Сиделки готовят операционную, — доложил Фокс. — Сэр Джон Филлипс попросил меня дать ему знать, когда мы будем готовы. А прочие дамы наверху.

— Отлично. Мистер Томс тут?

— Это такой смешной джентльмен? — спросил Бойз.

— Он самый.

— Да, здесь.

— В таком случае мы все готовы. Доктор Робертс ушел в операционную. Пойдемте за ним. Фокс, скажите сэру Джону, что мы готовы, хорошо?

Фокс удалился, а Аллейн и инспектор поехали на лифте в операционную, где обнаружили, что прочие действующие лица их уже ждут. Мистер Томс на середине прервал какой-то анекдот, которым угощал собравшихся.

— Приветик-приветик! — воскликнул он. — Вот и сам Большой Начальник пожаловал. Теперь уже недолго осталось ждать.

— Добрый вечер, мистер Томс, — сказал Аллейн. — Добрый вечер, сестра. Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Вовсе нет, — ответила сестра Мэриголд.

Появился Фокс вместе с сэром Джоном Филлипсом. Аллейн обменялся с ним несколькими словами и оглядел собравшихся. Все тревожно и немного враждебно смотрели на него. Они словно сдвинули ряды, движимые общим импульсом самосохранения. Аллейн подумал, что они напоминают овец, которые сгрудились вместе, повернув голову в сторону их общего врага-защитника — овчарки.

«Гавкну-ка я на них пару раз для острастки», — решил инспектор и обратился к собравшимся.

— Я совершенно уверен, — начал он, — что вы все понимаете, зачем я попросил вас собраться здесь. Разумеется, это делается для того, чтобы вы помогли нам. В данном случае мы столкнулись со сложной проблемой и нам кажется, что воспроизведение операции в ходе следственного эксперимента может во многом помочь снять подозрение с невиновных людей. Как вы знаете, сэр Дерек О'Каллаган скончался от отравления гиосцином. У него было много политических врагов, и с самого начала это дело стало сложной и головоломной загадкой. Тот факт, что в ходе операции ему сделали вполне законный укол гиосцина, только прибавил сложностей. Я уверен, что вы все стремитесь как можно скорее прояснить этот аспект дела. Я прошу вас смотреть на следственный эксперимент как на возможность очистить себя от любого намека на подозрение. Следственный эксперимент имеет много преимуществ в качестве средства раскрытия преступлений. Главным аргументом против него служит тот факт, что иногда невиновный человек поддается соблазну свести на нет весь смысл эксперимента, изменив воспроизводимые обстоятельства: порой из-за естественного смущения, порой по иным мотивам. В свете трагедии невинные люди зачастую начинают считать, что полиция подозревает их. Я уверен, что вы не будете настолько неумны, чтобы совершать подобные действия. Я уверен, вы понимаете, что этот эксперимент — шанс очиститься от подозрений, а не ловушка. Позвольте мне просить вас воспроизвести свои действия во время операции как можно точнее. Если вы сделаете именно это, у вас не будет ни малейшего повода для беспокойства. — Инспектор посмотрел на часы. — Теперь вот что, — сказал он. — Вы должны представить себе, что время вернулось на семь дней назад. Сейчас без двадцати пяти четыре, четверг, четвертое февраля. Сэр Дерек О'Каллаган наверху в своей палате в ожидании операции. Сестра, когда вы получите сигнал, начните, пожалуйста, вместе с сиделками, которые должны вам помогать, приготовления в предоперационной и в операционной. Пожалуйста, повторите любые реплики, которые вы запомнили. Инспектор Фокс будет в предоперационной, а инспектор Бойз — в операционной. Будьте добры, отнеситесь к ним как к неодушевленным автоматам. — Аллейн позволил себе легкую улыбку и повернулся к Филлипсу и сиделке Грэхем, которая была личной сиделкой сэра Джона.

— А мы пойдем наверх.

Они поднялись на следующий этаж. Перед дверью палаты Аллейн повернулся к остальным. Филлипс был очень бледен, но вполне спокоен. Маленькая сиделка Грэхем стояла с несчастным видом, но в ней чувствовалась решительность.

— Ну вот, сиделка Грэхем, зайдем в палату. Подождите минутку, сэр. Собственно говоря, в это время вы поднимаетесь наверх.

— Понятно, — ответил Филлипс.

Аллейн открыл дверь и последовал в спальню за сиделкой Грэхем.

Сесили и Рут О'Каллаган были у окна. У Аллейна сложилось впечатление, что Рут сидела, скорчившись, в кресле и вскочила, когда открылась дверь. Сесили О'Каллаган стояла абсолютно прямо, величественная гранд-дама, похожая на статую. Ее рука в перчатке касалась подоконника.

— Добрый вечер, инспектор Аллейн, — промолвила она.

Рут громко всхлипнула и эхом повторила:

— Добрый вечер.

Аллейн почувствовал, что единственный способ избежать сцены — поспешно и сосредоточенно продолжать эксперимент.

— Вы очень любезны, что согласились прийти, — сказал он деловито. — Я задержу вас всего на несколько минут. Как вы знаете, мы должны восстановить операцию во всех подробностях, и я подумал, что лучше всего начать отсюда. — Он с приветливой улыбкой взглянул на Рут.

— Разумеется, — ответила леди О'Каллаган.

— Ну вот, — сказал Аллейн, повернувшись к кровати, безукоризненно аккуратной под туго натянутым покрывалом и пирамидой взбитых подушек. — Вот сиделка Грэхем привела вас сюда. Когда вы вошли, куда вы сели? С обеих сторон кровати? Было так, сиделка?

— Да. Леди О'Каллаган села вот здесь, — тихо ответила личная сиделка сэра Дерека.

— Тогда, если не возражаете, займите ваши прежние места…

Леди О'Каллаган уселась на стул справа от кровати с таким видом, словно снисходит до весьма вульгарного фарса.

— Идите сюда, Рут, — сказала она спокойно.

— Но зачем? Инспектор Аллейн… это так ужасно… так хладнокровно… это не нужно! Я не понимаю… Вы были так добры… — Она увязла в собственных словах и повернулась к нему, всплеснув руками в полнейшем отчаянии. Аллейн быстро подошел к ней.

— Мне очень неприятно, — проговорил он. — Я знаю, что это ужасно. Но крепитесь — ваш брат понял бы вас, я уверен.

Рут жалобно уставилась на него. Она казалась страшно ранимой: большое некрасивое лицо, пятнистое от слез, выцветшие глаза, в которых дрожало сомнение. Что-то в выражении лица Аллейна ободрило ее. Как послушное неуклюжее животное, она поднялась и протопала ко второму стулу.

— Что теперь, сиделка?

— Пациент наполовину пришел в сознание вскоре после того, как его привезли. Я услышала шаги сэра Джона и вышла.

— Сделайте это, пожалуйста.

Она тихо вышла.

— А теперь, — продолжал Аллейн, — что было дальше? Больной заговорил?

— По-моему, он сказал, что чувствует сильную боль. Больше ничего, — пробормотала леди О'Каллаган.

— О чем вы говорили между собой?

— Я… я сказала ему, что это его беспокоит аппендицит, что скоро здесь будет доктор… что-то в этом роде. Он, кажется, снова потерял сознание.

— Вы разговаривали между собой?

— Не помню.

Аллейн наугад сказал:

— Вы обсуждали его боли?

— По-моему, нет, — спокойно ответила леди О'Каллаган.

Рут повернулась и сквозь слезы с удивлением посмотрела на свою невестку.

— А вы что-то вспомнили, мисс О'Каллаган? — спросил Аллейн.

— По-моему… да… о Сесили!

— Что такое? — мягко спросил Аллейн.

— Я что-то сказала насчет того… что как бы я хотела… О Сесили!

Открылась дверь, и снова вошла сиделка Грэхем.

— По-моему, я вернулась именно в этот момент и сказала, что сэр Джон хочет переговорить с леди О'Каллаган, — сказала она, бросив на Рут тревожный взгляд.

— Очень хорошо. Тогда выйдите, пожалуйста, с сиделкой, леди О'Каллаган.

Они вышли, и Рут с инспектором посмотрели друг на друга. Их разделяла уютно застеленная кровать. Вдруг Рут издала самый настоящий вой и рухнула лицом вниз на покрывало с тканым узором.

— Послушайте, — сказал Аллейн. — И поправьте меня, если я ошибусь. Мистер Сейдж дал вам коробочку с порошками, которые, по его словам, должны были облегчить боль. Когда остальные вышли из комнаты, вы решили, что должны дать брату один из этих порошков. На столе возле вас стоял стакан с водой. Вы сняли обертку с коробочки, уронили обертку на пол, вытряхнули из коробочки порошок, растворили его в стакане воды и дали брату. Оказалось, что он действительно облегчил боль, и, когда вернулись остальные, им показалось, что пациенту стало лучше? Я прав?

— О-о-оох, — завыла Рут, подняв голову. — Ох, откуда вы знаете? Сесили сказала мне, чтобы я лучше молчала про это. Я рассказала ей все. Господи, что мне делать?

— Вы сохранили коробочку с остальными порошками?

— Да. Она… они сказали мне выбросить… но… но я подумала, что там — яд… что я убила его, — голос ее стал пронзительным от ужаса. — Я подумала, что надо принять их… самой. Покончить с собой. Многие из нас так поступали, вы же знаете… Двоюродный дедушка Юстас, и кузина Оливия Кейсбек, и…

— Вы не совершите подобного трусливого поступка. Что подумал бы о вас ваш брат? Вы поступите храбро и поможете нам найти правду. Ну-ну, — сказал Аллейн точь-в-точь как ребенку, — не надо. Где эти страшные порошки? Готов поспорить, они до сих пор у вас в сумке.

— Да, — прошептала Рут, широко раскрыв глаза. — Они у меня в сумке. Вы совершенно правы. Вы совершенно правы. Вы такой умный — сразу догадались… Я думала, вы меня арестуете… — Она сделала нелепый жест, словно вытерла рот кулаком.

— Отдайте мне порошки, — сказал Аллейн.

Рут послушно принялась рыться в огромной сумке. Оттуда выстреливали самые разнообразные предметы. Аллейн, безумно волнуясь, что остальные Могут вернуться, подошел к двери. В конце концов на свет появилась маленькая картонная коробочка. Он собрал прочий хлам Рут и сунул его кучей обратно в сумку, как раз когда дверь открылась. Сиделка Грэхем отошла в сторону и пропустила Филлипса.

— По-моему, пора, — сказала сиделка.

— Правильно, — ответил Аллейн. — Сэр Джон, я полагаю, что мисс О'Каллаган покинула комнату, пока вы обследовали пациента, поставили диагноз и решили срочно оперировать.

— Да. Когда вернулась леди О'Каллаган, я предложил ей, чтобы операцию провел Сомерсет Блэк.

— Именно так. А леди О'Каллаган просила вас, чтобы оперировали вы сами. Все с этим согласны?

— Да, — тихо подтвердила сиделка Грэхем.

Рут просто сидела, приоткрыв рот. Леди О'Каллаган неожиданно резко повернулась и отошла к окну.

— И тогда вы, сэр Джон, вышли, чтобы готовиться к операции?

— Да.

— Значит, с этой частью вопроса покончено.

— Нет!

Голос Сесили О'Каллаган прозвучал так свирепо, что они все подпрыгнули. Она повернулась к ним и уставилась на Филлипса. Она смотрелась великолепно. Бесцветный фасад словно озарился светом.

— Нет! Почему вы намеренно игнорируете то, что мы все здесь слышали, то, о чем я вам рассказала? Спросите сэра Джона, что сказал мой муж, когда он увидел, кого мы привели, чтобы оказать ему помощь? — Она подчеркнуто повернулась к сэру Джону. — Что Дерек сказал вам? Что он сказал?

Филлипс смотрел на нее так, словно видел в первый раз. Лицо его выражало только глубочайшее изумление. Когда он ответил ей, в голосе его звучал только здравый смысл без малейшего намека на драматичность.

— Он был испуган, — сказал он.

— Он воскликнул, и мы все слышали: «Не позволяйте…» Вы помните? — Она уверенно обратилась к сиделке Грэхем: — Вы помните, как он выглядел? Вы поняли, что он имел в виду?

— Я сказала тогда, — с вызовом ответила сиделка Грэхем, — и говорю сейчас: сэр Дерек не понимал, что говорит.

— Ну что ж, — мягко заметил Аллейн, — поскольку мы все теперь про это знаем, мне кажется, что вы, я и сэр Джон спустимся вниз. — Он повернулся к леди О'Каллаган. — На самом деле, как я помню, вы оставались в клинике во время операции, но, разумеется, сейчас такой необходимости нет. Леди О'Каллаган, могу я теперь вызвать вашу машину, чтобы вас отвезли на Кэтрин-стрит? И, если позволите, я отправлюсь в операционную.

Внезапно до Аллейна дошло, что леди О'Каллаган взбешена до крайней степени и просто не может ничего ответить. Он взял Филлипса за локоть и подтолкнул его к дверям.

— Оставим сиделку Грэхем наедине с пациентом, — сказал он.

Глава 17

Следственный эксперимент завершен

Четверг, восемнадцатое. Вечер


Операционная бригада, казалось, от души увлеклась экспериментом. В предоперационной кипела весьма правдоподобная деятельность. Там сестра Мэриголд, Бэнкс с очень мрачной физиономией и Джейн Харден мыли все кругом и гремели инструментами, в то время как инспектор Фокс, втиснув свое массивное тело в угол, смотрел на них с благостным видом и непроницаемым выражением лица. Из-за двери в операционную доносилось басовитое бормотание, которое сказало инспектору Аллейну, что там находится инспектор Бойз.

— Все готово, сестра? — спросил Аллейн.

— Совершенно, инспектор.

— Ну, вот и мы.

Он отошел в сторону, и вошли Филлипс, Томс и Робертс.

— Вы сейчас примерно на той же стадии приготовлений, что и в тот раз?

— Абсолютно на той же.

— Отлично. Что теперь? — Аллейн повернулся к мужчинам.

Все молчали. Робертс почтительно повернулся к Филлипсу, который подошел к Джейн Харден. Джейн и Филлипс не смотрели друг на друга. Филлипс, казалось, не слышал вопроса Аллейна. Томс важно прокашлялся.

— Ну-ка, посмотрим… Если я правильно помню, сейчас мы должны были бы сразу приступить к работе. Робертс сказал, что он пройдет на пост анестезиолога, а сэр Джон, по-моему, прошел сразу в операционную. Правильно, сэр?

— Вы немедленно отправились в операционную, сэр Джон? — спросил Аллейн.

— Что? Я? Да, кажется, так…

— Прежде чем помылись?

— Естественно.

— Ну что ж, начнем? Доктор Робертс, вы ушли на пост анестезиолога один?

— Нет. Сиделка… э-э-э?.. — Робертс, моргая, уставился на Бэнкс. — Сиделка Бэнкс пошла со мной. Я посмотрел аппарат для анестезии и попросил сиделку Бэнкс дать знать сиделке сэра Дерека, когда мы будем готовы.

— Тогда приступайте. Фокс, вы остаетесь с доктором Робертсом. Теперь, пожалуйста, сэр Джон.

Филлипс немедленно прошел в операционную, за ним последовал Аллейн. Бойз прекратил свое басовитое мурлыканье, которое доносилось словно из-под земли, и по знаку Аллейна занял место в предоперационной. Филлипс, не говоря ни слова, подошел к столику у стены, на котором, как и в прошлый раз, в лотках со стерильным раствором лежали шприцы. Хирург вытащил из кармана футляр для шприцев, посмотрел на первую трубочку, сделал вид, что она пуста, вытащил вторую и, выбрызнув воду из шприца в мензурку, бросил туда одну таблетку.

— Это то, что я сделал тогда… как мне кажется, — сказал он.

— А потом? Вы вернулись в предоперационную? Как насчет мистера Томса?

— Да. Сейчас тут должен появиться мистер Томс.

— Мистер Томс, прошу вас, — крикнул Аллейн.

Двери распахнулись, и вошел Томс.

— Привет, привет. Я вам нужен?

— Если я правильно понял, вы смотрели, как сэр Джон набирал раствор в шприц.

— Ах да! Конечно, смотрел, — добавил Томс уже серьезнее.

— Вы еще заметили что-то по поводу количества воды.

— Да, я знаю, но… послушайте, вы же не хотите, чтобы я подумал…

— Я просто хочу, чтобы вы воспроизвели свои действия без комментариев, мистер Томс.

— Да-да, конечно.

Филлипс стоял со шприцем в руке. Он серьезно и несколько рассеянно смотрел на своего ассистента. По знаку Аллейна он наполнил шприц.

— Как раз в этот момент мистер Томс заметил что-то по поводу количества воды, — тихо сказал он. — Я его осадил и отправился на пост анестезиолога, где и сделал укол. Пациент находился там вместе с личной сиделкой.

Он взял шприц и вышел. Томс, сделав Аллейну гримасу, отошел.

Аллейн резко сказал ему:

— Минутку, мистер Томс. По-моему, вы оставались в операционной минуту или две.

— Нет-нет. Простите, инспектор… Мне думается, я вышел в предоперационную, прежде чем ушел сэр Джон.

— Сэр Джон думает иначе, и у сиделок сложилось впечатление, что вы вышли немного погодя.

— Может быть, — сказал Томс. — Честное слово, не помню.

— Вы совсем не представляете себе, что вы делали в течение этих нескольких минут?

— Абсолютно.

— М-да… В таком случае я вас оставлю. Бойз!

Инспектор вернулся в операционную, а Аллейн вышел.

Примерно через минуту к нему присоединился Томс.

Сэр Джон показался в предоперационной и стал мыться. Ему помогали Джейн Харден и сестра Мэриголд, которая затем помогла хирургам одеться.

— Я чувствую себя идиотом, — весело сказал Томс.

Ему никто не ответил.

— Сейчас, — сказал Филлипс тем же отчужденным тоном, — мистер Томс рассказывает мне о пьесе в «Палладиуме».

— Все согласны? — спросил Аллейн остальных. Женщины согласно закивали.

— Что дальше?

— Простите, но я помню, что мистер Томс вышел в операционную, а затем позвал туда меня, — пробормотала сестра Мэриголд.

— Спасибо, сестра. Значит, вы уходите.

Аллейн подождал, пока двери не сомкнулись за Томсом, и повернулся к Филлипсу, который молча стоял возле Джейн Харден, уже в маске и операционном халате.

— Значит, в этот момент вы остались одни? — сказал он, стараясь не подчеркивать своих слов.

— Да, — ответил Филлипс.

— Вы не могли бы пересказать мне, что было сказано между вами?

— О, ради бога, — прошептала Джейн, — ну пожалуйста, пожалуйста… — Она заговорила впервые за все время.

— Вы не можете избавить ее от всего этого? — спросил Филлипс. В его голосе слышалось напряжение.

— Простите — если бы я только мог…

— Я сам скажу ему, Джейн. Мы говорили о том, какая странная создалась ситуация. Я снова попросил ее выйти за меня замуж. Мисс Харден ответила «нет»: она чувствовала, что принадлежит О'Каллагану. В общем, она пыталась объяснить мне свою точку зрения.

— Вы кое-что забыли — вы не думаете о себе. — Джейн стояла перед Филлипсом, словно пыталась заслонить его от Аллейна. — Сэр Джон сказал, что ему не хочется оперировать и что он отдал бы все на свете, чтобы его сейчас тут не было. Это его подлинные слова. Он сказал мне, что пытался уговорить ее — его жену — попросить кого-нибудь другого сделать эту операцию. Ему была противна сама мысль об этой операции. Неужели похоже на то, что он задумал тогда причинить ему какой-то вред? Ну посмотрите! Он никогда не думает о себе — он хочет только помочь мне, а я этого не стою. Я сто раз ему говорила.

— Джейн, дорогая моя, не надо…

В дверь постучали, и заглянул Робертс.

— По-моему, сейчас мне пора войти и начать мыться, — сказал он.

— Входите, доктор Робертс.

Робертс посмотрел на остальных.

— Простите, сэр Джон, — начал он почтительным тоном, каким всегда обращался к Филлипсу, — но, насколько я помню, мистер Томс вошел вместе со мной.

— Вы совершенно правы, Робертс, — вежливо согласился Филлипс.

— Мистер Томс, прошу вас, — снова позвал Аллейн.

Томс ворвался в комнату.

— Я снова опоздал, а? — заметил он. — Суть в том, что я никак не могу упомнить, хоть убей, когда я входил и выходил. Наверное, теперь я должен мыться? Да?

— Будьте любезны, — спокойно ответил Аллейн.

Наконец все были готовы, и Робертс вернулся к инспектору Фоксу на пост анестезиолога. Остальные, сопровождаемые Аллейном, пошли в операционную.

Лампы над столом были включены, и Аллейн снова ощутил выжидательную атмосферу операционной. Филлипс немедленно отошел к торцу стола, обращенному к окну, и выжидательно встал, держа перед собой на весу руки в перчатках. Томс стоял в ногах стола. Сестра Мэриголд и Джейн стояли поодаль.

Раздался вибрирующий дребезжащий звук. Дверь поста анестезиолога открылась, и появилась каталка, которую везла сиделка Бэнкс. Доктор Робертс и сиделка Грэхем шли сзади. На каталке лежал продолговатый сверток, состоящий из одеял и подушек. Робертс и Бэнкс подняли и переложили сверток на стол. Бэнкс установила ширму примерно двух футов высотой поперек того места, где находилась бы грудь пациента. Остальные подошли поближе. Бэнкс увезла каталку.

Теперь, когда все столпились возле стола, иллюзия была полная. Конус света ослепительно лился на стол между белыми фигурами, заливая сиянием их лица в масках и грудь халатов. Спины оставались почти в темноте, и между светом и темнотой пролегала сверкающая грань, четко очертившая силуэты. Со своих постов вернулись Фокс и Бойз и невозмутимо встали в дверях. Аллейн обошел операционную и остановился примерно в двух ярдах от изголовья стола.

Робертс вкатил свой анестезиологический аппарат. И вдруг одна из белых фигур издала пронзительный вскрик — не то плач, не то протест:

— Это слишком ужасно… Я не могу!

Это была старшая сестра, безупречная сестра Мэриголд. Она закрыла лицо руками, словно не желала видеть нечто очень страшное. Сестра попятилась прочь от стола и наткнулась на анестезиологический аппарат. От толчка он откатился в сторону, и сестра чуть не упала, но схватилась за аппарат, чтобы удержать равновесие.

Наступила секундная тишина, а затем толстенькая фигурка в белом вдруг выкрикнула ругательство.

— Какого дьявола вы тут вытворяете? Вы что, хотите поубивать…

— В чем дело? — громко спросил Аллейн. В голосе у него появилась режущая нотка, которая заставила все закутанные в белое головы повернуться к нему. — Что такое, мистер Томс?

Томс, вставший на колени, выглядел смехотворно. Он лихорадочно протянул руку к аппарату. Робертс, который наклонился к нижней планке рамы и быстро осмотрел ее, оттолкнул маленького доктора в сторону. Он проверял гайки, которые крепили раму. Руки его слегка дрожали, и его лицо — единственное, на котором не было маски, — очень сильно побледнело.

— Все прекрасно держится, Томс, — сказал он. — Ни одна из гаек не ослабла. Сестра, отойдите, пожалуйста.

— Я не хотела… простите… — начала сестра Мэриголд.

— Вы понимаете… — сказал Томас изменившимся до неузнаваемости голосом, — вы соображаете, что, если бы хоть один из этих цилиндров выпал и взорвался, нас бы никого не осталось в живых? Вы это знаете?

— Глупости, Томс, — сказал Робертс дрожащим голосом. — Весьма маловероятно, что такое могло произойти. Для этого потребуется нечто большее, чем падение цилиндра, уверяю вас.

— Я очень виновата, простите, право, мистер Томс, — сказала мрачно сестра. — Бывают такие случаи…

— Таких случаев не должно быть, — рявкнул Томс. Он присел, чтобы проверить гайки.

— Оставьте аппарат в покое, мистер Томс, — сказал резко Робертс. — Уверяю вас, он в полном порядке.

Томс не ответил. Он встал на ноги и повернулся к столу.

— И что теперь? — спросил Аллейн.

Его глубокий голос взбодрил всех. Филлипс тихо заговорил.

— Я сделал разрез и продолжал операцию. Обнаружил прорвавшийся воспаленный аппендикс и перитонит. Я продолжал работать как обычно. На этой стадии, по-моему, доктор Робертс начал беспокоиться относительно пульса и общего состояния пациента. Я прав, Робертс?

— Совершенно верно, сэр. Я попросил сделать пациенту укол камфары.

Не дожидаясь, пока ее попросят, сиделка Бэнкс подошла к столику у стены, взяла ампулу камфары, изобразила, что наполняет шприц, и вернулась к «пациенту».

— Я ввела камфару, — сказала она лаконично.

В голове у Аллейна вертелись слова по образцу тех, что печатают в букварях: «А купил Ампулу, Б ее Берег, В ее Ввела…»

— А потом? — спросил он.

— После окончания операции я попросил сыворотку.

— Я принесу ее, — отважно сказала Джейн.

Она направилась к столику и, остановившись возле него, произнесла:

— Я стояла и не могла решиться. Мне было нехорошо. Я… у меня перед глазами все плыло.

— Кто-нибудь это заметил?

— Я оглянулся и понял: что-то не так, — сказал Филлипс. — Она просто стояла на месте и слегка покачивалась.

— Вы это заметили, мистер Томс?

— Н-ну… боюсь, инспектор, что я опозорился: я стал ее крыть на чем свет стоит. Да, сиделка? Я вел себя с вами по-свински, а? Я не понял, что с ней такое. Скверно, правда?

— Когда вы ее отругали, сиделка Харден принесла большой шприц?

— Да.

Джейн вернулась со шприцем на подносе. «Томс тронул ее», — вертелось в голове у Аллейна.

— Я ввел сыворотку, — сказал Томс.

— Затем мистер Томс спросил насчет состояния пациента, — продолжил Робертс. — Я ответил, что оно меня беспокоит. Помню, как сэр Джон заметил, что он понятия не имел, хотя лично знал пациента, насколько серьезно тот болен. Сиделка Бэнкс и я подняли пациента на каталку, и его увезли.

Они проделали все это со свертком.

— Тут я упала в обморок, — сказала Джейн.

— Драматический финал, а? — воскликнул Томс, к которому, казалось, полностью вернулось присутствие духа.

— Финал, — заметил Аллейн, — наступил потом. Пациента отвезли в его палату, где вы навестили его, доктор Робертс. С вами кто-нибудь был?

— Там все время была сиделка Грэхем. Я оставил ее в комнате и вернулся сюда, чтобы отчитаться за общее состояние пациента, которое показалось мне много хуже.

— А тем временем сэр Джон и доктор Томс мылись в предоперационной?

— Да, — ответил Филлипс.

— О чем вы говорили?

— Не помню.

— Да нет же, сэр, конечно, вы должны помнить! — сказал Томс. — Мы говорили насчет сиделки Харден — как она упала в обморок, и я сказал, что операция вас взволновала, а вы, — он ухмыльнулся, — сперва сказали, что нет, а потом согласились со мной. Это вполне естественно, честное слово, — объяснил он Аллейну, который поднял одну бровь и повернулся к сиделкам.

— Вы мыли и убирали операционную, а мисс Бэнкс произнесла одну из своих известных речей на тему о Заре Пролетариата? Так?

— Да, — огрызнулась Бэнкс.

— А тем временем доктор Робертс спустился и сообщил о состоянии пациента, и вы, сэр Джон, с мистером Томсом отправились наверх?

— Да. К нам присоединилась старшая сестра Мэриголд. Мы нашли, что состояние пациента резко ухудшилось. Как вы знаете, он умер спустя полчаса, не приходя в сознание.

— Спасибо. Это все. Я в высшей степени благодарен всем вам за то, что вы помогли мне в этом неприятном деле. Я не задержу вас больше, — он повернулся к Филлипсу. — Вы наверняка хотите поскорее вылезти из своих халатов.

— Если у вас больше нет вопросов, — согласился Филлипс.

Фокс открыл ему вращающиеся двери, и он вышел, а вслед за ним Томс, сестра Мэриголд, Джейн Харден и Бэнкс. Доктор Робертс подошел к анестезиологическому аппарату.

— Я уберу его с дороги, — сказал он.

— О-о-о… не могли бы вы оставить его здесь, пока будете переодеваться? — спросил Аллейн. — Я просто хотел бы зарисовать план операционной.

— Разумеется, — сказал Робертс.

— Вы не будете так любезны найти мне кусок бумаги и карандаш, доктор Робертс? Простите, что беспокою вас, но мне бы очень не хотелось посылать за ними одного из своих людей.

— Может, попросить у кого-нибудь? — предложил Робертс.

Он высунул голову в предоперационную и заговорил с кем-то:

— Инспектор Аллейн просит…

С другого конца операционной, тяжело ступая, подошел Фокс.

— Я слышу, как где-то во всю мочь звонит телефон, сэр, — сказал он, пристально глядя в глаза Аллейну.

— Вот как? Интересно, не из Ярда ли звонят? Пойдите и узнайте, ладно, Фокс? Я уверен, что сестра Мэриголд не будет возражать.

Фокс вышел.

— Инспектор Аллейн, — осмелился сказать Робертс, — я очень надеюсь, что следственный эксперимент удался… — он замолк. В предоперационной слышался звучный голос Филлипса. Взглянув на дверь, Робертс с надеждой добавил: —… со всех точек зрения.

Аллейн улыбнулся ему, проследив направление его взгляда.

— С этой точки зрения, доктор Робертс, вполне удался.

— Я очень рад.

С листочком бумаги и карандашом вошла Джейн Харден. Она отдала их Аллейну. Робертс смотрел, как Аллейн положил бумагу на столик у стены и достал свою стальную рулетку. Вернулся Фокс.

— Доктора Робертса к телефону, сэр, — объявил он.

— О, это вас, — сказал Аллейн.

Робертс вышел через пост анестезиолога.

— Заприте дверь, — бросил Аллейн.

Явно передумав рисовать план, он кошкой кинулся через всю операционную и наклонился над рамой анестезиологического аппарата. Пальцы его ощупывали гайки.

Бойз встал возле одной двери, Фокс возле другой.

— Вот чертовы гайки, приросли, что ли… — бормотал Аллейн.

Двойные двери из предоперационной вдруг распахнулись, ударив инспектора Бойза по широченной спине.

— Минуточку, сэр, минуточку, — проворчал он.

Под его вытянутой ручищей появилось лицо мистера Томса. Глаза его были устремлены на Аллейна.

— Что вы делаете? — сказал он. — Что такое вы делаете?

— Минуточку, сэр, будьте любезны, — повторил Бойз и огромной, но аккуратной лапищей вытолкнул Томса назад и закрыл двери.

— Посмотрите только! — прошептал Аллейн.

Фокс и Бойз на миг увидели, что держит в руке Аллейн. Потом он снова наклонился и продолжил работу в том же бешеном темпе.

— Что нам делать? — тихо спросил Фокс. — Прямо сейчас, а?

Аллейн с минуту колебался. Потом сказал:

— Нет — не здесь. Подождите! Вот как мы сделаем…

Он отдал распоряжения, и тут от телефона вернулся Робертс.

— Никого не было, — сказал он. — Я позвонил домой, но там меня никто к телефону не просил. Видно, кто-то дозвонился, а потом разъединили.

— Какая досада, — заметил Аллейн.

Вошла сестра Мэриголд, а за ней Томс. Мэриголд, увидев, что в операционной все еще хозяйничают люди из Скотланд-Ярда, остановилась в нерешительности.

— Эй, послушайте, — воскликнул Томс, — что это вы такое делаете? Поймали Робертса на месте преступления?

— Право, мистер Томс, — в ярости сказал Робертс и подошел к своему аппарату.

— Все в порядке, сестра, — сказал Аллейн. — Я закончил. Наверное, вы хотите убрать здесь?

— О да, если можно.

— Приступайте. Мы сейчас улетучимся. Фокс, помогите доктору Робертсу с этим судком для уксуса.

— Благодарю вас, — сказал доктор Робертс, — я как-нибудь справлюсь.

— Нам не составит никакого труда, сэр, — заверил его Фокс.

Аллейн оставил их в операционной. Он сбежал по лестнице и выскочил на Брук-стрит, где сел в такси.

Через сорок минут то же самое такси отвезло его на Вигмор-стрит. На сей раз с Аллейном поехали еще два сержанта в штатском. Маленький дворецкий доктора Робертса открыл им дверь. Лицо его было смертельно бледно. Он, не говоря ни слова, посмотрел на Аллейна и отошел в сторону. Аллейн, за которыми шли его люди, прошел в гостиную. Робертс стоял перед камином. Над ним в свете ламп весело поблескивала картина с маленьким озерцом и рождественскими елками. Фокс стоял в дверях, а Бойз возле окна. Анестезиологический аппарат подкатили к столу.

Когда Робертс увидел Аллейна, он сперва пытался заговорить. Губы его подергивались, словно он пытался что-то сказать, но слов не было. Наконец он выдавил:

— Инспектор Аллейн… почему вы… послали этих людей… за мной?

Они с минуту молча смотрели друг на друга.

— Пришлось, — сказал Аллейн. — Доктор Робертс, у меня с собой ордер на ваш арест. Предупреждаю вас…

— Что вы хотите сказать? — взвизгнул Робертс. — У вас нет никаких оснований… никаких доказательств… идиот… что вы делаете?!

Аллейн подошел к аппарату, похожему на судок для масла и уксуса. Он наклонился, отвинтил одну из гаек и вытащил ее. С ней вместе вытянулся шприц. «Гайка» была вершиной плунжера.

— Вот вам достаточные основания, — сказал Аллейн.

Чтобы удержать Робертса, понадобились четыре человека. Они надели на него наручники. Сумасшедшие иногда обладают огромной физической силой.

Глава 18

Ретроспектива

Суббота, двадцатое. Вечер


Два вечера спустя после ареста Робертса Аллейн обедал с Найджелом и его невестой Анджелой. Найджел уже истерзал инспектора просьбами дать материал для репортажа, и тот бросил ему пару костей: грызи! Анджела, однако, мечтала услышать историю из первых рук. Во время обеда инспектор был молчалив и задумчив. Что-то заставило Анджелу метко пнуть Найджела в щиколотку, когда он заговорил про арест. Найджел подавил вопль боли и свирепо уставился на нее.

— Очень больно, Батгейт? — спросил Аллейн.

— Э-э-э… да… — сконфуженно признался Найджел.

— Откуда вы знаете, что я его пнула? — спросила Анджела. — Как я заметила, вам стоит сделаться сыщиком!

— Вы, может, и не заметили, но я близок к тому, чтобы распрощаться с полицией.

— Батюшки! Вы в желчном настроении, да? Разве вы не довольны тем, как закончили это дело, мистер Аллейн? — осмелилась спросить Анджела.

— Человек никогда не бывает доволен счастливой случайностью, к которой он не имеет отношения.

— Случайностью?! — воскликнул Найджел.

— Именно так.

Аллейн понюхал свой портвейн, значительно посмотрел на Найджела и пригубил рюмку.

— Валяйте, — сказал он безропотно. — Спрашивайте. Я прекрасно отдаю себе отчет, зачем я тут, и вы не каждый день угощаете таким вином. Взятка. Тонкий подкуп. Разве не так?

— Так, — просто ответил Найджел.

— Я не позволю загонять мистера Аллейна в угол, — сказала Анджела.

— Если бы он мог меня загнать, вы бы позволили, — откликнулся Аллейн. — Я уже знаю ваши трюки и манеры.

Найджел и Анджела молчали.

— Собственно говоря, — продолжал Аллейн, — я как раз собирался часами говорить и говорить.

Они просияли.

— Какой же вы ангел, ей-богу, — сказала девушка. — Отнесем этот графин в соседнюю комнату. Не смейте сидеть над ним за обеденным столом. Дамы собираются покинуть столовую.

Она встала. Аллейн открыл ей дверь, и она прошла в маленькую гостиную Найджела, где быстро положила в огонь четыре полена, поставила низенький столик между двумя креслами и уселась на коврик перед камином.

— Идите сюда! — грозно позвала она.

Мужчины вошли. Аллейн благоговейно поставил графин на столик. Они расселись.

— Ну вот, — сказала Анджела, — это, я считаю, замечательно.

Она переводила взгляд с Найджела на Аллейна. У обоих был блаженный вид хорошо накормленных особей. Огонь весело взметался языками пламени, потрескивал и гудел, освещая темные волосы инспектора и его восхитительные руки. Он откинулся назад и, вздернув подбородок, повернул голову и улыбнулся ей.

— Можете начинать, — сказала Анджела.

— Но откуда?

— С самого начала… то есть с операционной.

— О-о… Замечание, которое я неизменно отпускаю по адресу операционной, — это то, что она представляет собой сцену для идеального убийства. Вся она полностью бывает убрана по науке сразу же после того, как убирают тело жертвы. Ни единого шанса найти отпечатки пальцев, никаких важных следов, никаких мелочей или кусочков на полу. Ничего. Но, если честно, даже если бы все оставили как было, мы все равно не нашли бы ничего, что указывало на Робертса. — Аллейн снова замолчал.

— Начните с того, как вы в первый раз заподозрили Робертса, — предложил Найджел.

— Лучше с того места, как вы его заподозрили. Знаете, такой смешной человечек…

— Черт, верно. Так я и сказал.

— А как вы его заподозрили? — спросила Анджела.

— У меня не было на его счет никакой определенной теории, — сказал Аллейн. — Вот почему я и говорил о неудаче. У меня было предчувствие, а предчувствия я ненавижу. В первый раз, когда я увиделся с ним у него дома, мне стало очень не по себе и в голове начали крутиться всякие фантастические предположения. Мне показалось, что он фанатик. Эта длиннющая пылкая лекция насчет наследственного безумия… какая-то она была слишком свирепая. Он явно чувствовал себя очень неуютно, когда говорил про О'Каллагана, и все же не мог удержаться, чтобы не говорить о нем. Он очень тактично настаивал на теории самоубийства и поддерживал ее рассказами о евгенике. Он был явно искренним и говорил совершенно серьезно. Вся атмосфера вокруг него была неуравновешенной. Я увидел в нем человека с навязчивой идеей. Потом он рассказал мне историю о том, как по ошибке дал пациенту слишком большую дозу и с тех пор не делает уколы. Мне стало не по себе, потому что это было весьма удобное доказательство его невиновности. «Он не мог совершить этого убийства, потому что никогда не делает уколов». Потом я увидел его стетоскоп с рядами зарубок на стволе, и снова у него наготове совершенно правдоподобное объяснение. Он сказал, что это своего рода учет каждого случая, когда он смог успешно дать наркоз пациенту с тяжелым сердечным заболеванием. А мне вспомнились индейские томагавки и книги Эдуарда С. Теллиса, а еще ярче — рогатка, что была у меня в детстве, на которой я вырезал зарубку всякий раз, как убивал птицу. И меня начала терзать мысль, что стетоскоп был именно такой «учетной палочкой». Когда мы обнаружили, что он — один из компании Ленин-холла, я на миг подумал, не может ли он оказаться их агентом. Но почему-то мне казалось, что Ленин-холл мало что значит в нашем деле. Узнав, что он собирался вымучить из них поддержку закону о стерилизации, я почувствовал, что это прекрасно объясняет, почему он с ними связался. Когда в следующий раз мы с ним встречались, я собирался застать его врасплох, задав ему вопрос про Ленин-холл. Он совершенно разбил мой замысел, когда сам заговорил об этом. Это мог быть и тонкий ход, но мне так не показалось. Он дал мне почитать свою книгу, и в ней я снова увидел фанатика. Не знаю, почему получается, что исследование любой отрасли научной мысли, которая так или иначе связана с сексом, часто приводит к болезненным расстройствам. Не всегда, разумеется, но очень часто. Я постоянно с этим сталкиваюсь. Это интересный вопрос, и я хотел бы услышать на него ответ. Книга Робертса — здравый, хорошо написанный трактат с призывом размножаться разумно. В тексте не было ни малейшей истерии, и все же в личности автора, между строк, мне почудилась истерия. Была одна глава, где он утверждал, что будущие цивилизации смогут вполне избежать расходов и хлопот по содержанию умственно отсталых и неполноценных особей путем их полного устранения. «Стерилизация, — писал он, — со временем может смениться уничтожением неполноценных». Прочитав это, я заставил себя повернуться лицом к той тревожной мысли, которая беспокоила меня с момента первого разговора с ним. О'Каллаган происходил, по мнению Робертса, из «запятнанного безумием» рода. Предположим… Предположим, подумал я, краснея от собственной мысли, Робертсу пришла в голову блестящая идея начать благословенную работу и убирать таких людей всякий раз, когда ему представлялась такая возможность. Предположим, у него это получилось несколько раз, и, каждый раз, когда его старания увенчивались успехом, он делал зарубку на своем стетоскопе.

— Ох, убийственно! — воскликнул Найджел.

— В буквальном смысле.

— Выпейте еще портвейна.

— Спасибо. Это показалось мне настолько притянутым за уши, что у меня не хватило храбрости поделиться своей теорией с Фоксом. Я проверял все остальное — мистера Сейджа и патентованные средства, Филлипса и его девушку, Бэнкс и большевиков. Ну что ж, в порошках, которыми Сейдж снабжал мисс О'Каллаган, — «Фульвитавольтс», Как он их называет, — наличествовало небольшое количество гиосцина. Второе средство, которое мисс О'Каллаган попыталась дать своему брату в клинике, тоже содержало не слишком много гиосцина — я взял у нее остатки на анализ. Разумеется, сознание ответственности за то, что О'Каллаган принял определенное количество этого препарата, нагнало на мистера Сейджа смертельный ужас, особенно потому, что он был одним из Ленин-холла. Сейдж попытался заставить меня поверить, что второе зелье было составлено по рецепту неизвестного врача, и едва не доставил себе же самому серьезные неприятности. С его снадобьями дело прояснилось, и мистер Сейдж удалился со сцены. Бэнкс могла заменить камфару гиосцином, пока готовила укол, но я обнаружил, что пузырек с готовым раствором гиосцина был полон, за исключением одной дозы, которая была израсходована на следующей операции. Она могла, конечно, пронести гиосцин с собой или долить пузырек потом, но это казалось маловероятным. Оставался Филлипс, и он меня ужасно волновал. Он так ярко выделялся: своими угрозами, возможностью совершить преступление, мотивом… При нем Робертс бледнел. Я поймал себя на мысли, что постоянно сравниваю этих двоих. В конце концов, представлялось очевидным, что у Робертса не было возможности сделать укол, зато у несчастного Филлипса такая возможность была постоянно. Я специально назначил следственный эксперимент, чтобы посмотреть, не отыщется ли такая возможность для Робертса. Я заехал за Робертсом к нему домой. И там отметил, что Робертс проигнорировал мою просьбу к Филлипсу привезти тот самый анестезиологический аппарат. Когда я ему напомнил, он его прикатил. Я заметил, что он очень не хотел, чтобы я к аппарату притрагивался. Он несколько раз проверял гайки. Это было вполне разумно, но его действия заставили меня запомнить эти гайки. Учтите, я ни в коем случае не прикипел душой к своей фантастической идее — скорее наоборот, я стыдился ее! Я пытался убедить сам себя, что главный подозреваемый — Филлипс. Мы внимательно следили за ними всеми. И тут счастливая случайность — поразительная, невероятная! Старушка Мэриголд потеряла самообладание и споткнулась об этот уксусный судок, на котором укреплены газометры. Томс в некотором роде помог Робертсу, потому что свалял замечательного дурака и раскричался. Томс вообще трусоват, а тогда совсем позеленел от страха и устроил скандал. Если бы не моя тайная идея, я не стал бы наблюдать за Робертсом. А он сильно струхнул и очень старался, чтобы никто, кроме него, не трогал гайки. Я считаю, что Томс испугался напрасно, — на самом деле весьма маловероятно, что цилиндр мог взорваться. Но подумайте, какой шок испытал Робертс. А если бы шприц выпал?! Это было почти невозможно, но в тот момент, понимаете, его воображение, сознание, что он виновен, сыграли с его разумом злую шутку и он перепугался. Я почувствовал, что и со мной происходит то же самое. Дорогие мои, у меня голова пошла кругом!

— А когда же, — спросила Анджела, — доктор Робертс вколол пациенту гиасцин?

— Наверное, вскоре после того как пациента положили на стол. Ширма должна была скрыть его действия.

— Понятно…

— После следственного эксперимента Робертс никак не хотел оставлять нас одних. Он вертелся под ногами в операционной, намереваясь, разумеется, держать меня как можно дальше от аппарата. Фокс, благослови его Бог, сообразил, что происходит, и устроил фальшивый телефонный звонок. Он видел, что я хочу избавиться от Робертса. Как только мы остались одни, я накинулся на этот судок и в результате душераздирающей возни откопал шприц. Эврика! Фокс чуть не упал в обморок.

— Вы там же на месте и арестовали Робертса? — воскликнула Анджела.

— Нет-нет. Во-первых, у меня не было ордера на арест, а во-вторых… понимаете…

Аллейн уперся носом в сложенные руки.

— Ну что там еще? — спросила Анджела.

— Мне все-таки нравился этот человечек. Очень неприятно было бы посадить его в клетку прямо там. Однако я отправился за ордером, а Фокс и Бойз поехали с ним вместе домой. Они тщательно наблюдали за ним, на случай если он попытается нанести себе coup de grace[14], но он не решился на это. Когда я его арестовал, у него наступил своего рода ужасный шок, кошмарный момент ясности мыслей. Он так дрался, что, казалось, здоровый человек помешался, но мне кажется, что было наоборот: безумец на миг выздоровел. Продолжалось все это лишь несколько минут. Нет, на мой взгляд, ему действительно все безразлично. Он сделал полное признание. Конечно, он не в себе. Ему, разумеется, придется отвечать перед судом, но мне кажется, суд найдет, что гайки развинтились не только в аппарате, а и у него в мозгах. Может даже оказаться, что Робертс, чувствуя безумие в себе, тем яростнее уничтожал прочих безумцев. Тут именно та система в безумии, которую чаще всего и обнаруживаешь в подобных случаях.

— Если бы старшая сестра не оступилась, вы бы его никогда не нашли? — спросил Найджел.

— Думаю, нашли бы — в конце концов. Мы запросили материалы на него из Австралии и Канады. Они вот-вот придут. Когда мы все соберем, я уверен, что обнаружится серия смертей в тех случаях, когда наркоз давал Робертс. И все они окажутся случаями, когда в семье пациента прослеживается наследственное безумие. Не сомневаюсь, что они по количеству совпадут с зарубками на стетоскопе — минус одна.

— Минус одна? — спросил Найджел.

— Несомненно, он добавил еще одну в четверг, одиннадцатого. Последняя зарубка выглядит более свежей, хотя он втирал в нее грязь, чтобы она казалась старой. Вы можете спросить, — как говорят судьи, имея в виду, что вы должны спросить, — почему он самым странным образом оставил шприц в аппарате после того, как сделал свое дело. Совсем не так и странно. Это было в действительности самое безопасное место, какое только можно представить. Вне аппарата это был бы весьма подозрительный предмет, да еще с гайкой вместо головки плунжера. Мне кажется, что этот невероятный человечек наполнял гиосцином шприц всякий раз, когда его вызывали давать наркоз пациенту, которого он не знал. Просто на случай если пациент окажется из «ублюдков», как называют уродливых ягнят фермеры. Это разительный пример логики безумца.

— Ох, — воскликнула Анджела. — Я надеюсь, что его признают сумасшедшим.

— Вот как?

— А вы?

— Я не знаю. Это приведет его в сумасшедший дом для преступников. Очень жаль, что мы не можем сделать ему один из его же уколов.

Наступило недолгое молчание.

— Выпейте еще портвейна, — предложил Найджел.

— Спасибо, — ответил Аллейн. Однако он не налил себе портвейн, а продолжал сидеть, рассеянно глядя в огонь. — Видите ли, — тихо сказал он наконец, — Робертс сделал свое дело. С его точки зрения, это потрясающий успех. Он только и делает, что говорит, какой он умник. Заботит его лишь то, что его труд не будет оценен по достоинству. Он вовсю пишет монографию, за которую все ваши, Батгейт, боги с Флит-стрит предложат сказочные цены. По крайней мере, он может быть уверен, что защита у него будет компетентная.

— А как насчет сэра Джона Филлипса и Джейн Харден? — спросила Анджела.

— Что насчет них, мисс Анджела?

— Теперь она за него выйдет?

— А мне откуда знать?

— Она будет форменной дурой, если не выйдет, — заявила Анджела решительно.

— Боюсь, что ваш образ мыслей напоминает о кино. Вам нужен финальный крупный план: «Джон… я хочу тебе сказать…» Обмен зачарованными взглядами. Сэр Джон издает любовный рык: «Маленькая дурочка!» — и хватает ее в объятия. Медленное затемнение.

— Правильно, то самое. Мне нравится хэппи-энд.

— Мы в полиции не часто с ним сталкиваемся, — сказал Аллейн.

— Выпейте еще портвейна.

— Спасибо.

Примечания

1

В Англии высший чиновник органов юстиции, входящий в состав Кабинета министров, называется в русской традиции именно атторней, а не прокурор. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Миним — около 0,06 мл; гран — 64,8 мг.

3

Анекдот с бородой.

4

Громкое дело (франц.).

5

Примерно 1,5 мл.

6

Найо Марш намекает на встречу двух знаменитых путешественников, Стэнли и Ливингстона, когда Стэнли отправился искать Ливингстона в Африку. При встрече, как вспоминал Стэнли, ему хотелось броситься Ливингстону на шею, но они не были знакомы до этой встречи. Поэтому Стэнли с типично английской чопорностью приподнял шляпу и сказал: «Полагаю, доктор Ливингстон?», на что последовал ответ: «Полагаю, доктор Стэнли?»

7

Мания самоубийства.

8

Босуэлл Дж. (1740–1795) — английский писатель. Его книга «Жизнь Сэмюэла Джонсона» — образец мемуарной литературы.

9

Какой ужас! (франц.).

10

Известный преступник, отравитель.

11

Чтобы другим было неповадно (искаж. франц.).

12

Неизменная вежливость (искаж. франц.).

13

Не в здравом уме (лат., юр.).

14

Удар милосердия (франц., ист.) — удар, которым в средние века приканчивали в бою или на турнирах раненых противников, чтобы они не умирали медленной смертью.


Источник: http://www.e-reading.club/bookreader.php/1015417/Marsh_-_Ubiystvo_v_chastnoy_lechebnice.html


Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками

Как сделать маска гая фокса своими руками