Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям


Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

A- A A+


На главную

К странице книги: Рой Олег Юрьевич. Улыбка черного кота.



Олег Рой

Улыбка черного кота

Сидни Шелдон говорил о технике сочинительства:

«Я пытаюсь писать так, чтобы читатель не мог закрыть мои книги…» Подобное можно сказать о писательском кредо Олега Роя. Увлекательнейшие истории, неожиданные сюжетные повороты, яркие образы сильных, незаурядных личностей стали причиной обращения кинематографа к творчеству писателя.

По его романам снимаются фильмы в России, Америке. Характеры персонажей автора раскрыты с удивительной глубиной и психологической точностью. Олег Рой пишет о вечном – о КАПРИЗАХ СУДЬБЫ, которая сегодня может лишить человека всего, что дорого в жизни, а завтра невзначай вернуть радость бытия. Но его герои, оказавшись на распутье, находят шанс, который дает им провидение, и становятся счастливыми. Перелистывая последнюю страницу захватывающего повествования, испытываешь жалость, что книга закончилась.

А. Маринина

Пролог

По недавно отремонтированной, ровной и гладкой дороге друзья домчались до аэропорта Шереметьево-2 на удивление быстро. Сергей, с детства слывший большим пижоном, вел свой новый красный «БМВ» с нескрываемым самодовольством и то и дело сыпал шутками; Антон же все больше отмалчивался, он курил сигарету за сигаретой и, глядя в окно на пробегавшие поля, думал о своем пятилетнем сыне. Антон впервые расстался с мальчиком и был не уверен, что Костик перенесет разлуку легко и безболезненно…

Автомобиль играючи выдавал свои коронные сто сорок километров в час, однако в его комфортном салоне почти не ощущалась такая невероятная даже для московских дорог скорость. Молодые люди не успели оглянуться, как центр города остался далеко позади.

Февраль выдался в столице теплым, пасмурным. С утра шел дождь, а к вечеру подморозило, и красная машина легко неслась по тонкой ледяной корке шоссе. Извечные лужи куда-то подевались, и друзья лениво замечали вслух, что столичная слякоть скорее возникает не от потепления, а от той самой соли, которой, вопреки запрету московских властей, упорно посыпают улицы… Сергей привычно трепался о работе, общих знакомых. Антон же задумчиво созерцал нечеткие контуры темного мокрого леса, размытую даль полей, тонкую сетку февральского дождя – точно пытался запомнить этот пейзаж, с которым расставался как минимум на полмесяца, – и сердце его, вопреки всем доводам рассудка, сжималось от бессмысленной, ничем не объяснимой, но такой острой тревоги.

Самолет из Парижа в Пекин, транзитом следовавший через Москву, вылетал поздно ночью. Рейс был выбран Антоном по совету Сергея. Приятелю не раз приходилось бывать в Китае – в детстве он летал на каникулы к отцу-дипломату, когда стал старше – на студенческие стажировки и, наконец, уже по собственным служебным надобностям, на работу – в Пекин, в российское посольство.

Ранний зимний закат окрасил низкое пасмурное небо в розовато-лиловые тона. Голос Сергея звучал не переставая, и Антон, чтобы заглушить беспричинную тоску, которая грызла его все последние месяцы, попытался сосредоточиться на наставлениях друга:

– В самолете народ будет разный, Антоша, но ты не тушуйся; в основном всем спать захочется, и ты спи – ночь ведь. Садись, куда посадят, насчет проставленного в билете места не упирайся. Рейс у тебя надежный, экипаж китайский, все будет отлично. И не стесняйся брать напитки, когда стюардессы будут разносить. Это бесплатно. Если захочешь, можешь купить у них же чего-нибудь покрепче. Понял?

– Понял, – эхом откликнулся Антон.

Сергей наставительно продолжал:

– Как выйдешь из самолета и доберешься до телефона – сразу позвони. Ты же знаешь, я не успокоюсь, пока не услышу, что у тебя все нормально…

Еще со школьных лет у Сергея выработался покровительственный тон в обращении с Антоном. Уверенный в себе, всегда безукоризненно и дорого одетый, этот темноволосый красавец не случайно был лидером и заводилой в их компании. Только… Антон посмотрел на приятеля, а потом снова бросил взгляд на дорогу. Заводилой-то, несомненно, был Серега, но Светка почему-то выбрала в мужья его, Антона… Когда-то это казалось ему наивысшим счастьем. А теперь…

– Мечтайте осторожнее: мечты имеют обыкновение сбываться, – неожиданно для себя самого пробормотал Антон вслух.

– Ты что-то сказал? – мгновенно откликнулся Сергей.

Антон резко покачал головой:

– Нет. Ничего.

У шлагбаума Сергей заплатил за проезд в зону аэропорта – это было новое для Москвы, уже постсоветское «завоевание» российского капитализма, – и приятели поехали к месту парковки.

Командировка Антона в Пекин была ответственным мероприятием для обоих. Но Антон, как главный в их команде, сначала должен был посетить Китай один. Ему, молодому доктору наук и ведущему российскому специалисту в области инновационных биотехнологий, нужно было представить китайским партнерам фирму с научной стороны, посмотреть лаборатории и познакомиться с условиями работы. А через неделю, на завершающей стадии подписания контракта, к Антону уже планировал присоединиться Сергей. И тогда уже они решат остальные, не менее важные вопросы, связанные с финансовыми условиями сотрудничества. Впрочем, в прибыльности затеянного дела можно было не сомневаться – контракт с известной китайской фармацевтической фирмой просто по определению не мог быть невыгодным.

Антон вынул из багажника небольшой новенький чемодан и портплед с пиджаками. И к чему столько одежды, с досадой подумал он. Портплед Антон взял опять же по настоянию друга. Его бы воля, он бы точно отказался от всей этой кучи ненужных вещей! Но ничего не поделаешь – деловой визит.

Беззлобно чертыхнувшись, Антон попытался удержать в руках нетяжелый, но громоздкий багаж и еще раз непроизвольно вздохнул. Да уж, будь его воля, он бы точно полетел в Китай с обычным рюкзаком! А что? Удобно и без проблем – засунул в верхний шкаф над сиденьем в самолете, и все дела. Потом не пришлось бы ждать выдачи багажа, время тратить… Однако ничего не попишешь: положение обязывает. Вступаешь в мир большого бизнеса, изволь соответствовать.

Не торопясь, молодые люди прошли через автоматически разъезжающиеся стеклянные двери. Голос из динамика тонул в гудении огромного зала. На большом табло в строке рейса компании «Чайна лайн» уже светилась пометка о начавшейся регистрации.

Друзья попрощались перед заграждением у таможенного поста. Сергей долго жал приятелю руку, хлопал по плечу и торопливо давал последние советы, смешно причмокивая. Пожалуй, это был единственный внешний недостаток Сергея – недостаток, который ему так и не удалось изжить: когда Сергей начинал волноваться, он всегда смешно причмокивал.

Пожелав наконец друг другу ни пуха ни пера, приятели расстались. Сергей остался ждать у ограждения, а Антон, миновав таможенников, быстрым шагом направился к стойке регистрации.

Ему предстоял долгий беспосадочный перелет: до Пекина, считай, почти восемь часов. Антон удобно устроился в кресле и постарался расслабиться. День был суетным, хлопотливым, но он, к счастью, уже заканчивался.

Антон мысленно перенесся домой. Костик и Настя наверняка сейчас ужинают. Сын рассказывает, что нового произошло у него в саду, что сделал или сказал его друг Ваня и какую башню они построили из кубиков. Антон улыбнулся, представив, как Костик забавно разводит в сторону руки и тянет: «Во-о-от такую широченную и высоченную!» После ужина сын еще немного поиграет перед сном, пока Настя моет посуду и убирает на кухне, а потом ляжет спать. Настя посидит рядом с его постелькой, почитает сказку, пока он не заснет, и… Неожиданно Антон поморщился, нет, все-таки скверно, что он разлучился с сыном. Настя, без сомнения, справится со всеми обязанностями – Костик уже большой, а она девушка ответственная, – но все равно это непорядок.

Антону досталось кресло в хвосте самолета. «Боинг» надсадно гудел, набирая высоту. Тяжелая пряжка ремня безопасности холодила кожу живота сквозь тонкую ткань рубашки. Антон знал, что его ждет напряженная и нервная неделя; надо было выспаться, чтобы утром, после ночного перелета, сразу приняться за дела.

Прикрыв глаза, он вслушивался в журчащую по соседству незнакомую речь. Его попутчики в основном были китайцы, возвращавшиеся домой. Молодежь студенческого вида, бизнесмены – люди молодые, но солидные, степенные семейные пары…

Антон подозвал стюардессу и попросил не будить его, когда станут разносить ужин или напитки. Девушка озабоченно посмотрела на Антона, затем на номер кресла, доброжелательно кивнула и ушла. Антон снова закрыл глаза, устроился поудобнее в кресле, расслабился и провалился в глубокий сон.

Проснулся он оттого, что машину сильно тряхнуло. Антону показалось, что самолет пошел на посадку. Так оно и было: ровно гудя, мощная машина начала снижаться, преодолевая густое молоко плотных облаков, – над Пекином стоял сильный туман, погода оказалась пасмурной. Вдруг раздался мощный грохот, от сильного удара распахнулись дверцы верхних шкафов, и на пассажиров посыпалась ручная кладь. Антон рванулся с места, чтобы посмотреть на кабину пилота, однако ремень безопасности резко ограничил его движения. Попытавшись отстегнуться, Антон схватился за пряжку, но в этот момент его стукнуло по голове чем-то тяжелым, в глазах потемнело, и сознание отключилось.

Самолет не долетел до китайской столицы всего пару десятков километров. При снижении машина врезалась левым крылом в гору и стала падать. Вспыхнули баки с топливом. «Боинг» развалился на несколько частей; его нос врезался в землю. Отколовшийся хвост лайнера падал отдельно от других частей машины, и мощные кроны старых сосен смягчили его удар.

От пожара в самолете погибли почти все – стюардессы, члены экипажа, пассажиры первого класса, пассажиры бизнес-класса. И лишь четверо путешественников из эконом-класса, которые сидели в самом хвосте, остались живы: огонь, видимо, был сбит сильной струей воздуха при падении хвостовой части.

Среди четверых выживших пассажиров оказался и Антон. Его место было справа, в самом конце самолета. После удара по голове тяжелым кофром Антон потерял сознание и так и остался сидеть в кресле, пристегнутый ремнем безопасности. Обожженными у него оказались лицо, грудь, руки и ноги… Спина, как ни странно, совсем не пострадала. В том же ряду, что и Антон, у окна сидела молодая китайская пара – беременная женщина и ее муж; они тоже выжили, хотя и находились в тяжелом состоянии. Четвертым уцелевшим был полный мужчина средних лет. При ударе о землю его выбросило из кресла, и он получил такое количество переломов, что спасатели с трудом смогли переложить пострадавшего на носилки, опасаясь за его жизнь.



Трагическое известие, переданное всеми новостными программами мира, пришло в Москву к вечеру следующего дня. Однако список погибших российских граждан появился в китайском посольстве в Москве лишь через трое суток; Антон среди них не числился. Для родственников, коллег, партнеров и друзей Антона это означало безумную, почти несбыточную, но все же надежду – он жив.

Пациентам дорогой частной клиники, в которой лечился отец Антона, было разрешено смотреть вечерние новости. Как только закончился сюжет про авиакатастрофу в Китае, Николай Васильевич Житкевич, сидевший все это время перед телевизором затаив дыхание, быстро поднялся с кресла и направился к себе в номер. Побросав в сумку необходимые вещи, он молча прошел мимо дежурного врача и, никому ничего не сказав (Житкевич-старший привык все решения принимать самостоятельно), покинул стены своей комфортабельной тюрьмы. В последнее время Николай Васильевич именно так, тюрьмой, и называл этот наркологический диспансер, добавляя иногда – для разнообразия, – что пребывает на лечении в эксклюзивном месте для безвольных лентяев… Врачи, понимая, что этот солидный мужчина преклонного возраста не только выведен из состояния запоя, но и полностью приведен в норму, не спорили с пациентом. Они не могли не видеть, что психологическая зависимость от рюмки в нем ослабела, почти исчезла, однако оставили его здесь еще на месяц по просьбе сына, который оплатил лечение, желая проверить, насколько закрепился эффект терапии. Сейчас доктора клиники не собирались препятствовать уходу Житкевича, но, разумеется, все выглядело бы совсем иначе, если бы больной не считался ими полностью готовым к выписке.

– Борис Викторович, Житкевич уходит, – тихо проговорил в трубку прямого переговорного устройства дежурный врач.

– Пусть идет, – последовало в ответ негромкое распоряжение. – Нам все равно пришлось бы его отпустить в этих обстоятельствах. Ты ведь слышал, Женя?..

Молодой ординатор кивнул, он тоже следил за последними известиями и знал, что сын Житкевича собирался на днях улететь в Китай…

А тем временем Николай Васильевич, даже не подозревавший, что в другой ситуации его непременно задержали бы уже при выходе из корпуса (он не дошел бы даже до проходной), упруго и размашисто шагал по шоссе. На железнодорожной станции Житкевич сел в первую же электричку и поехал в Москву. Была уже глубокая ночь, когда Николай Васильевич добрался до квартиры сына. Стараясь не будить Настеньку, Житкевич до утра просидел на кухне, а в восемь проводил внука в детский сад и поехал в китайское посольство.

Вечером, приехав ни с чем, Николай Васильевич рассказал Насте о катастрофе. У девушки опустились руки, на него же самого страшное известие, напротив, подействовало мобилизующе, его реакция была вполне мужской и правильной – собрать все силы, действовать во что бы то ни стало, надеяться до последнего и искать, искать, искать Антона… Все последующие дни Житкевич оставался бодр, полон сил и энергии. Он принял решение посвятить себя воспитанию внука и с этого дня забыл о водке.

Костик узнал новость об отце последним. Разумеется, он не мог еще осознать всех размеров своей утраты; ему сообщили только, что папа заболел, из командировки вернется попозже. Но у ребенка, фактически выросшего без матери, было обостренное чувство любви и потери. По лицам взрослых, по заплаканным Настиным глазам Костик не то чтобы догадался, а скорее почувствовал: случилось что-то по-настоящему серьезное. Мальчик потянулся к деду всей душой, а ведь знал его до этих пор совсем мало.

Для отца Антона и его сына авиакатастрофа китайского лайнера была личной, ни с чем не сравнимой трагедией. Зато Светлана, жена Антона и мать Костика, вначале восприняла известие о крушении самолета почти как благую весть. Для нее смерть Антона являлась внезапным освобождением и разрешением всех проблем.

Они с Сергеем узнали о случившемся едва ли не самыми первыми. Сергей тут же принялся нервно названивать в аэропорт. В справочной отвечали уклончиво: список погибших уточняется, окончательные данные китайской стороной еще не предоставлены…

Сев в машину, Сергей со Светланой помчались в Шереметьево. Сергей понимал, что, скорее всего, толку от этого мало – так, неумелая попытка сделать хоть что-нибудь и успокоить собственную совесть, – но он хотел лично поговорить с администратором, узнать, к кому обращаться, выяснить, есть ли хоть какая-то надежда… Сергей взял с собой Светлану, потому что она по-прежнему официально значилась женой Антона и у нее были нужные документы.

Потолкавшись у стоек, они наконец нашли дежурного по аэропорту. Тот старался держаться как можно более ровно, предложил поговорить с местным психологом и сказал, что точные сведения о катастрофе поступят позже.

По дороге обратно, когда они, устав от бесполезных блужданий по кабинетам, мчались по пустому ночному шоссе домой, Светлана внезапно начала рыдать. «За что мне такое?! – кричала она. – Он меня бросил, оставил почти без средств. Как он мог?» Сергей раздраженно прикрикнул на нее: «Очнись, что ты несешь? Человек, может быть, погиб, а ты только о себе думаешь. У тебя сын есть, о нем подумай! И рано еще мужа твоего хоронить. Там же трое мужчин выжили. Надо лететь в Китай, а не кликушествовать здесь».

Сергей, не задумываясь, почти машинально бросал ей какие-то правильные, нужные в этот момент слова, а сам думал про себя, что Антон оставил ему в наследство свою истеричную дуру, и теперь уже ему точно от Светки не отвязаться и придется всю жизнь с ней мучиться…

Совершая все эти продиктованные нормальной человеческой реакцией действия, разговаривая с людьми, Сергей в глубине души постоянно взвешивал последствия произошедшей катастрофы для только что возникшей фирмы и для себя лично. Оказывается, провидение, вмешавшись в судьбу Антона, основательно позаботилось о будущем Сергея.

Антон оставил ему право вести переговоры, практически все документы, всю информацию – он ведь всегда был доверчивым, совсем не умел просчитывать риски. У Сергея остался также солидный пакет акций. Вторая половина по закону должна была перейти Светлане и ее сыну. Существовала еще какая-то персона, заинтересованная в прибылях новой фирмы, – Сергей не успел толком вникнуть, кто это. Чья-то внучка, дочка… в общем, черт ее знает кто. Выяснение этого можно было оставить на потом; Антон говорил: это что-то семейное, значит, тоже завязано на Светку… Получалось, практически все денежки поплывут в руки к нему, к Сергею, полновластному и теперь единственному распорядителю фирмы. Он, единственный теперь, имел право вести переговоры, подписывать контракты, принимать решения; Антон выдал ему это право сразу после регистрации их новой фирмы. К тому же Сергей почти в совершенстве знал китайский язык. Предполагать, что безмозглая и ленивая Светлана захочет всерьез заниматься делами, было бы просто смешно. Значит, теперь он сможет выстроить бизнес так, как ему захочется. Он – настоящий, а не номинальный хозяин. И фирма и бизнес принадлежат ему.

Получалось, китайская катастрофа для Сергея – просто подарок судьбы. Такое бывает раз в жизни…

«Вероятность того, что Антон выжил при падении с такой высоты и уцелел после пожара, минимальна, – рассуждал Сергей. – Но в Китай на опознание все-таки надо лететь, и как можно быстрее. Информацию о том, что четверо человек выжили в катастрофе, нужно проверить».

Приняв решение, Сергей окончательно обрел свою всегдашнюю невозмутимость. Светлана же немного успокоилась лишь наутро, когда собиралась в китайское посольство подавать документы на выездную визу. В первый момент, узнав новость, она растерялась, затем мгновенно и как-то постыдно обрадовалась, потом, на ночном шоссе, впала в непонятную панику: ей казалось, что жизнь кончена, что Антон подло поставил ей подножку в тот самый момент, когда ее судьба была почти устроена. Но теперь, безмятежно проспав остаток ночи и совершенно успокоившись, Светлана строго приказала себе радоваться. Все к лучшему. Выжить после такой катастрофы невозможно. Антон наконец-то освободил ее от тягостного и ненужного супружества. Она долго бы еще тянула с разводом, не решаясь что-либо предпринять, но судьба распорядилась иначе.

«Антошку, конечно, жаль, – Светлана сентиментально вздохнула и уронила несколько слезинок, – но ничего. Он был таким наивным, любящим, совсем не злым. И кто виноват в том, что она его не любила и никогда не смогла бы полюбить так, как любит Сережу…»

В общем, легкий, почти приятный укол совести Светлана все же ощутила, но после этого к ней пришло и внутреннее облегчение. Все чувства и мысли перемешались, но разбираться в них было некогда. Да она и не любила копаться в себе, никогда не загружалась бесплодными раздумьями.

Визу Светлане Житкевич и Сергею Пономареву дали уже на следующий день, они поспешно стали собираться в дорогу. Сергей предупредил партнеров, чтобы их встретили в пекинском аэропорту, а в гостинице забронировали два номера.

Он еще раз жестко напомнил Светлане, что ей необходимо вести себя прилично и – главное – до конца выдержать роль безутешной вдовы. «Я для тебя почти чужой человек, просто партнер мужа, и только», – методично и настойчиво внушал он растерявшейся женщине. Светлана согласилась с ним, но просила не оставлять ее без поддержки – она боялась забыться и запутаться. Светлане было по-настоящему страшно, ее по-прежнему бросало из стороны в сторону. То она действительно злилась на Антона – ей казалось, что он во всем виноват и чуть ли не нарочно подстроил ей это испытание, – то ее начинала душить острая жалость к нему и к себе. Она вспоминала, как он ее любил, как доверял ей, как легко его было обмануть. Вспоминала его лицо, руки, родинку на левом плече, смешную ямочку под коленкой – все те пустые и нежные мелочи, которые могут быть известны о мужчине женщине, долго делившей с ним постель, бывшей ему по-настоящему близкой, даже если эта близость потом ушла навсегда.

Светлана то и дело вновь начинала истерично рыдать, требовала сочувствия, преданно и беспомощно заглядывая окружающим в глаза. От сумбура чувств и творившегося в душе смятения у нее не было сил куда-то лететь. Она не представляла, как будет разговаривать с чиновниками, как будет смотреть на искалеченных людей и опознавать кого бы то ни было. Светлане казалось, что никто ее не понимает, искренне ей не сочувствует, не говорит настоящих слов утешения.



Компания «Чайна лайн» сделала Светлане и Сергею специальный билет, и уже через сутки после получения визы они прилетели в Пекин. Сергей держался уверенно, здесь все ему было знакомо с детства; Светлана же притихла, оробела и только то и дело крутила головой по сторонам. Все было незнакомым, чужим, но при этом каким-то невероятно близким, словно ты вернулся в страну своего детства или город, который уже успел подзабыть: просторные проспекты и огромные площади, так сильно напоминавшие гигантоманию родной Москвы, лозунги на кумаче с профилями Маркса, Энгельса и Ленина, изображения Сталина и Мао.

Светлана с интересом смотрела на мелькавшие за окном автомобиля урбанистические пейзажи, и ее волнение постепенно начало проходить. Она почти успела забыть, по какой причине оказалась в этом азиатском городе. Однако Сергей был настороже и не давал ей слишком громко и беззаботно щебетать в машине, то и дело останавливая взглядом или же незаметным поглаживанием руки. Он не хотел вызывать закономерного недоумения шофера-китайца, который знал, что сопровождает вдову несостоявшегося российского партнера их фирмы.

Приняв душ в гостинице и переодевшись, они, после легкого завтрака, немедленно отправились в клинику. Тот же шофер доставил их к дверям огромного серого здания главной травматологической больницы Пекина. В отделе реанимации, где лежали выжившие жертвы авиакатастрофы, было тихо и пустынно. В ярко освещенных, чистых больничных коридорах, которые мало чем отличаются друг от друга во всем мире, слышалась тихая речь и приглушенное жужжание приборов; специфический медицинский запах нес в своем китайском варианте лишь едва уловимую примесь каких-то восточных благовоний.

Светлане и Сергею предстояло провести опознание двух выживших пассажиров мужского пола. Третий парень, молодой китаец, был в сознании, и его в расчет не брали.

Их провели в реанимационную палату, где стояла одна-единственная кровать. На ней лежал очень полный мужчина средних лет европейского вида. Его тело было опутано проводами и прикрыто простыней, часть лица скрывала повязка. Человек тяжело дышал и явно был без сознания. По очертаниям крупной рыхлой фигуры, по широким, не закрытым простыней ступням, по короткопалым рукам, покрытым седыми волосками, Светлана с Сергеем мгновенно поняли, что этот человек никак не может быть тем, кого они ищут. По возрасту он годился бы Антону в отцы.

У второй двери Светлана замерла и перекрестилась. Ее охватил настоящий ужас. В противоожоговой камере в глубоком забытьи лежал молодой мужчина. Голова, шея, уши были густо покрыты белой мазью. Толстый слой специального средства скрывал черты лица, человек был как будто в маске. Глаза его были плотно закрыты, ресницы опалены, и лишь выходящие из носа и рта трубки свидетельствовали о том, что в пациенте еще теплится жизнь.

По росту, по общему очертанию тела он напоминал Антона. Обгоревшая кожа на груди и ногах была покрыта салфетками с мазями различных цветов, и Светлана сквозь наворачивающиеся на глаза слезы могла разглядеть лишь что-то вроде оранжевой облепихи – белоснежную медицинскую присыпку, обгоревшее коричневое мясо, прозрачные водянистые пузыри…

Заметив, как русская женщина покачнулась, едва не упав в обморок, стоявший рядом китайский врач придержал ее и спросил через переводчика, были ли у Антона Житкевича какие-нибудь особые приметы. Светлана отрицательно замотала головой: ни больших родимых пятен, ни бородавок, ни шрамов – ничего этого не было. Кому ж это и знать, как не родной жене! Правда, у Антона были очень изящные, хрупкие, словно у женщины, ступни ног и кисти рук, но все эти части тела оказались в послеожоговых отеках, по ним ничего не определишь.

– Мы хотели бы задать вам конкретный, прямой вопрос, – медленно произнес медик, и переводчик, с трудом подбирая русские слова, выполнил свою работу. – Думаю, все ваши сомнения сейчас рассеются. Скажите, у вашего мужа были татуировки?

Светлана недоуменно и с каким-то облегчением замотала головой. Ее слезы высохли.

– Да бог с вами! Муж никогда бы не стал заниматься подобными глупостями. Он относился ко всем этим молодежным штучкам с большим пренебрежением, был противником всякого украшательства и абсолютно не интересовался модой. Он ученый, исследователь, а не какой-нибудь там рокер-музыкант.

– Тогда взгляните сюда. – И две хорошенькие медсестры, похожие друг на друга как две капли воды, по знаку врача быстро приоткрыли камеру и очень бережно, за одно плечо приподняли больного. На спине мужчины имелась татуировка – здоровенная лукавая морда черного кота.

«Вот чертяка! Выжил-таки!» – ахнул про себя Сергей. Если бы Светлана в этот миг смотрела на него, то, вероятно, она догадалась бы, о чем он думает. Но жена Антона не могла оторвать глаз от больного, она с изумлением смотрела на татуировку и почти любовалась ею. Надо же, как мастерски выполнена, как изобретательно нарисована, с невольным восхищением отметила она. Это был настоящий шедевр – от любого движения мускулов, от малейшего поворота спины казалось, будто морда кота меняла свое выражение: кот двигался, шипел, подмигивал, словом, был как живой… Однако, быстро опомнившись, Светлана разочарованно развела руками, и медсестры, осторожно опустив больного, снова закрыли камеру.

Теперь все сомнения Светланы разом улетучились. Этот человек, немного похожий на Антона Житкевича, никак не может быть ее мужем. Это ясно как белый день, тут даже и обсуждать нечего.

Светлана решительно повернулась и вышла из палаты. А Сергей, почти потерявший дар речи от всего происходящего, еще несколько минут оставался рядом с барокамерой. Он не мог понять, почему так внимательно и тревожно смотрит на него китайский врач, но предпочел не выдавать своего знания языка и так и не промолвил ни слова.

Внизу, в регистратуре, полицейский оформил протокол опознания. Светлана уверенно подтвердила, что оба пострадавших в авиакатастрофе ей абсолютно незнакомы.

Через два дня Сергею и Светлане выдали маленький цинковый ящик с останками, которые принадлежали кому-то из пассажиров злополучного рейса. Понятно было, что это фрагмент общей могилы, однако ничего другого китайские власти предложить не могли. Цинковую капсулу повезли в Россию.

По дороге в аэропорт Светлана плакала, ей было страшно в чужой стране и отчего-то очень жалко себя. Мелькавшие за окнами машины, трепавшиеся на ветру кумачовые полотнища, огромные иероглифические надписи и новые чистые улицы Пекина теперь оставляли ее совершенно равнодушной. Светлана покидала Китай, чувствуя странное отвращение к этой стране. Люди и сам дух Азии казались ей враждебными и коварными.

Отец Антона, Николай Васильевич Житкевич, настоял, чтобы останки сына захоронили рядом с могилой матери, в ограде, на Кунцевском кладбище. Через год здесь был поставлен памятник – общий для матери и сына. Сюда приходили лишь те, кто оставался по-прежнему близок Антону, кто тосковал по нему и помнил его живым, – отец, сын Костик и Настенька.

Часть I

Глава 1

Я вижу их всех точно сквозь дымку времени – Антона, Сергея, Светлану… Настало время признаться: я хорошо знаю их, они были моими друзьями, мы даже учились в одном классе – те, о ком я сейчас пишу. И все же, вспоминая эту историю, все время думаешь о ее нереальности. Слишком много странного и жестокого произошло с этими людьми. Слишком сильно изменило их время. Слишком хорошо я прочувствовал их удачи и падения, свершения и потери… Только если вам вдруг покажется, что вы тоже узнали этих людей, прошу вас, не торопитесь с выводами. Как говорится, аллюзии запрещены. Поверьте, вы не могли знать моих героев. Вы с ними никогда не встречались…

Стоит мне только закрыть глаза, и я вижу ее, Светлану, – худенькую длинноногую девушку, легкую и пугливую лань с большими глазами, гибкую опасную кошечку. Она всегда была такой, всегда напоминала красивого и опасного зверька – с самого детства. Мать Светланы была обыкновенной закройщицей в ателье, с небольшим окладом, с вечными долгами и унизительным «дотягиванием» от получки до получки. Женщина старалась изо всех сил, чтобы дочка выглядела не хуже других и ни в чем не нуждалась, но это получалось у нее не всегда.

В те времена в столичном центре обеспеченные девочки-подростки уже вовсю щеголяли обновками из валютной «Березки», красились дорогой косметикой, привезенной родителями или знакомыми из-за рубежа, сходили с ума по модным дискам. Мать Светы, хоть и работала сверхурочно, брала заказы на дом, перекраивала из старой одежды для дочери юбки, брюки, иногда даже пальто и куртки, все равно денег отчаянно не хватало. И острая нехватка их, при всей изобретательности, мастерстве и трудолюбии матери, сказывалась постоянно, прежде всего на одежде девочки.

Именно бедность, которую нельзя было ни скрыть, ни замаскировать, чуть не испортила Свете отношения с ребятами в нашем классе. Девочка от природы была одарена хорошей памятью и старательностью, мать привела ее в одну из лучших школ района в пятом классе. Это был тот самый возраст, когда к обычной детской жестокости прибавляется еще и подростковая неуправляемость, желание найти чужака в стае и показать свое преимущество перед ним, но Светина мама, разумеется, об этом не думала. Зато ее девочке пришлось столкнуться со всем этим довольно быстро.

Света еще не успела привыкнуть, оглядеться, как в первую же неделю сентября ее поджидал серьезный удар по самолюбию. Классная руководительница Валентина Ивановна объявила во всеуслышанье список «бесплатников» на обеды в школьной столовой. В восьмидесятые годы, на закате социализма, в нашей стране так было еще принято: если средний оклад в семье составлял менее восьмидесяти рублей на человека (а тем более если семья была неполной, с одним родителем, как у Светы) да если прибавлялось еще и соответствующее письмо-ходатайство от предприятия, ученика ставили на довольствие и кормили в школе за счет государства. Список ребят от нашего класса оказался коротким, он состоял всего из одной фамилии. И это была фамилия Светы – Журавина.

Весь класс, и главным образом девочки, на переменке поднял новенькую на смех. До ее прихода в коллективе не было детей из неимущих семей. И нашим благополучным девчонкам – школа-то была центральная, в одном из арбатских переулков – такое явление показалось диким, а чужая бедность какой-то постыдной. И девочки, пошептавшись во время первого же большого перерыва между уроками, собрались вокруг Светы Журавиной сначала молча, только с хихиканьем и переглядываниями. А потом началось:

– Если ты такая бедная, то зачем тебя перевели в самую лучшую школу района? Мы тебя не звали…

– Девчонки, а может, нам всем скинуться Светке на еду?

– У вас что, денег не хватает? А может быть, твоей маме сшить мне брюки, а за это я стану платить за твои обеды, ну, хотя бы месяц?

Последняя реплика переполнила чашу Светиного терпения. Она залепила однокласснице звонкую пощечину, и вскоре уже отличница и красавица Алина, обливаясь злыми слезами и потирая красную щеку, сидела в школьной медсанчасти, а Света – в кабинете директора. Как ни странно, именно с этого момента Журавина стала лидером среди одноклассниц, хотя и потом ее всегда скорее побаивались, нежели любили.

Больше всего на свете девочке захотелось доказать сверстникам и самой себе, что она такая же, ничуть не хуже ее одноклассниц. Правда, на всю оставшуюся жизнь «не хуже» в Светиных глазах стало синонимом слова «богаче» и означало «у нас такое тоже имеется»… И некому было объяснить ей, насколько опасный крен сделало в тот самый миг ее сознание.

Тогда же у Светы появилось и стремление утвердиться в жизни любой ценой. Ей казалось, что проще всего это сделать в спорте. Она уже занималась художественной гимнастикой, правда, особых чудес не демонстрировала, но способности у нее были – гибкая, ритмичная, к тому же обаятельная и упорная. Такие качества встречаются не так часто, и тренеры хвалили ее. Мать была довольна, что девчонка под присмотром, и поощряла ее занятия.

Света и раньше любила ходить в спортзал, а с того момента, как она осознала свою непохожесть и крайнюю, как ей казалось тогда, бедность, она стала заниматься гимнастикой с настоящей самоотдачей. И на брусьях, и на бревне, и со скакалкой Света работала с утроенным старанием.

К двенадцати годам, когда девчонки начинают стесняться своей неуклюжей фигуры, выпирающей из-под кофточки груди, когда они принимаются отчаянно сутулиться, чтобы спрятать рост, Света научилась до конца управлять своим гибким и сильным телом, поняла себе цену и прекрасно почувствовала, что значит иметь по-настоящему женственный облик. Теперь к слову «богатство» в списке ее внутренних ценностей навсегда прибавилось и слово «красота».

В девятом классе у Светы появились два настоящих друга – Антон и Сергей. Именно с ними она чувствовала себя наиболее уверенно и раскованно. Именно с ними, а не с девочками (подруг у Светы так и не появилось) она могла позволить себе поболтать на любые темы, зная, что они поймут ее, как никто другой. Для этих ребят Света была вне критики. Парни смотрели на нее с обожанием, слушали ее уверенные речи, поддерживали все ее затеи – поболтаться по улицам просто так или сбежать с уроков на утренний сеанс в кино… Антон и Сергей сопровождали ее повсюду, охраняли и развлекали, как могли, были ее верными рыцарями. Конечно, времени у всех троих было мало – занятиями, помимо школьных, родители загружали их на полную катушку, в соответствии с правилами тех лет, но для дружбы время находилось всегда.

Антон и Сергей были закадычными друзьями с детского сада. Знаете, как это бывает, если люди всю жизнь живут на одном месте: сначала рождаются в одном роддоме, потом мамы рядышком выгуливают их по скверу в колясках, потом они оказываются на соседних горшках в группе детского сада, а чуть позже – соседями по парте в первом классе… И у Антона, и у Сереги семьи были с достатком. И у того, и у другого благополучие и социальный статус семей держался на отцах. Дипломат и известный ученый – это были вершины советской иерархии должностей и званий, максимум того, что могла предложить судьба советскому человеку.

Отец Сергея занимал высокий пост в Министерстве иностранных дел, и в ту пору, когда парень доучился до девятого класса, уже стал послом СССР в Китайской Народной Республике. Сергей принимал все почести, неизменно выпадавшие на долю «родственников посла», как должное. Внутренне собранный и честолюбивый, внешне он походил на мать, и в результате оказалось, что Сергей сумел взять от родителей все лучшее.

К пятнадцати годам это был рослый молодой человек с красивым, породистым лицом. Сергей всегда превосходно учился; его подчеркнутый аристократизм, уверенная манера держаться, а главное, высокий социальный статус семьи внушали педагогам уважение к юноше. При этом парень был незаносчив, сообразителен, в меру исполнителен, хотя и не любил напрягаться, – и все это обеспечивало ему ровную и прямую дорогу к золотой медали.

Золотую медаль в качестве жизненной задачи номер один определил для него отец. Он составил для сына схему построения успешной карьеры, первой ступенькой в которой была отличная учеба в школе. В этой семье понятие долга, обязательства всегда находилось на первом месте, и своей успешной жизненной дорогой родители Сергея не в последнюю очередь были обязаны этим качествам. В результате их успехов у Сергея началась совершенно особенная жизнь, резко отличавшая его от одноклассников и роднившая его скорее со сверстниками на Западе, нежели с советскими школьниками.

Мать Сергея обязана была как жена посла почти постоянно находиться с мужем в Китае; Сергею же решили дать возможность доучиться в московской школе, и на все каникулы он ездил к родителям за границу, а в учебное время оставался под присмотром нянек и тетушек, с которыми лихо справлялся. В меру проявляя послушание и в меру обманывая взрослых, а также умело манипулируя учителями, Сергей начал мало-помалу вести тот образ жизни, который считал нужным. Ночных клубов в Москве, правда, тогда еще не существовало, но кое-какие развлечения уже имелись, и Сергей Пономарев, никогда не знавший ограничений в деньгах, с удовольствием проводил время в молодежной тусовке. К счастью, он был достаточно умен и сообразителен, чтобы не слишком откровенно кичиться своим достатком перед друзьями, и удачно избегал пьянства и наркотиков, до которых нетрудно было скатиться в столь юном возрасте молодому богатому шалопаю из обеспеченной семьи.

Регулярные поездки за границу, пусть даже всего лишь в КНР, казались сверстникам Сергея чем-то почти невероятным. Для многих одноклассников его образ жизни был предметом постоянной, плохо скрываемой зависти. Однако они не догадывались, что и обязательств у Сергея было не меньше, чем удовольствий. Он строго следовал определенному плану и постоянно находился под родительским контролем. Семья обязывала Сергея Пономарева быть первым в учебе, причем окончание школы с золотой медалью было лишь первым шагом на пути к осуществлению долгосрочного плана. Далее – МГУ, одно из его популярнейших подразделений – Институт стран Азии и Африки, еще дальше – карьера бизнесмена. Хотя о бизнесе в российские восьмидесятые можно было лишь робко мечтать, отец Сергея отлично знал, что у России с Китаем всегда было и всегда будет большое торговое будущее.

– Если ты хочешь чего-то достичь в своей жизни, – назидательным тоном говорил Сергею отец, – то ты обязан не просто хорошо разбираться в экономике обеих стран, ты должен влезть в шкуру китайца, понять их традиции и менталитет, научиться думать, а не только говорить на их языке… Понимаешь?

И Сергей это понимал. Но и у него, несмотря на серьезные карьерные устремления, все же случались сбои, вполне объяснимые молодостью или простыми, хотя и редкими в его жизни, неудачами. Например, с первым пунктом жизненного плана, золотой медалью, едва не случился большой прокол. Все чуть было не сорвалось. Учительница химии по итогам десятого класса и результатам контрольных работ вдруг решила, что Пономарев знает химию только на «четыре». А это означало срыв всех семейных планов.

Отец, специально взявший отпуск и прилетевший в Москву последней школьной весной Сергея, отправился к учительнице с огромной коробкой конфет и крохотным флаконом французского парфюма. Однако разговор с учительницей ни к чему не привел, и Пономарев завернул в кабинет к директору, которого давно и хорошо знал. Никто не знает, о чем они говорили, но уже через час туда вызвали учительницу химии, и она вышла от директора с красными от слез глазами. Возможность получения Сергеем золотой медали больше никто не оспаривал; впрочем, и оснований для этого он никому больше не давал.

Итак, подобные неудачи в его юношеской судьбе случались. Но выглядели они не более чем досадной мелочью, случайной и несерьезной помехой на его пути. Сергей Пономарев заслуживал в жизни всего самого лучшего, и заслуживал по-настоящему. Так считал он сам, так считали и его ближайшие верные друзья.

А ближайшими друзьями Сергея были Света Журавина и Антон Житкевич.

Глава 2

Антон всегда считался любимцем класса, и не только считался, но и по-настоящему был им. Подвижный, заводной, вечно куда-то спешащий, с жизненным графиком, расписанным по минутам, улыбчивый и прямодушный, в своем классе он был и кумиром, и примером для подражания. Учителя, улыбаясь, замечали о нем: «Он в классе как ясное солнышко!» – и любили Антошку за вдумчивость и трудолюбие. А одноклассники, в свою очередь, обожали парня за полное отсутствие вредности и какую-то врожденную, редкостную по нашим временам доброту.

Среднего роста, крепкий, со светлыми непокорными вихрами, Антон не был таким откровенным красавцем, как его друг Сергей, но зато природа наградила его чудесными голубыми глазами с длинными ресницами. А недостаток снобизма в Антоне искупался простодушием и обаянием.

Одноклассникам и учителям «неразлучной троицы», как называли в школе Светлану, Антона и Сергея, запомнился дикий по тем временам случай, который произошел во время их учебы в девятом классе. На год старше их учился один отвязный парень. Он «положил глаз» на симпатичную и бойкую Свету Журавину, но, не добившись взаимности, принялся врать своим приятелям, что она за ним бегает. Новость довольно скоро распространилась по школе. Света Журавина была приметной девочкой, а откровения неудачливого поклонника оказались довольно грязными, и вскоре уже и в девятом «Б» Свету начали донимать вопросами: а правда ли, что?..

Поначалу она даже не знала, как отвечать, потом стала оправдываться, плакать. А кончилось все тем, что Светлана пожаловалась на обидчика друзьям. Вероятно, она и сама не представляла последствий своей жалобы, но Антон и Сергей долго размышлять не стали. На одной из перемен они просто отдубасили лгуна на глазах его ошеломленных одноклассников. Их напор и уверенность в собственной правоте возымели свое действие: парень признал, что был виноват, и во всеуслышание попросил у Светы прощения. Ребятам тогда здорово влетело от классной руководительницы:

– Эдак вы все в жизни привыкнете решать кулаками! А где же ваша знаменитая воспитанность? Почему не пытались поговорить с ним, переубедить, если посчитали его неправым?..

Друзья молчали, уверенные в своей правоте. Они не желали оправдываться, не хотели посвящать учительницу во все детали «дебоша» (именно так охарактеризовала она это происшествие). Зачем, если взрослым все равно не понять их логику, их дружбу, их преданность друг другу?.. Да и случай этот был, пожалуй, единственным и не имел никаких последствий. У троицы было чем заняться и без школьных глупостей.

К подростковому возрасту и Сергей и Антон уже имели серьезную цель в жизни. Сергей грезил о дипломатической карьере, а Антон мечтал стать ученым – его подлинной страстью была медицина.

Антон рано научился читать, рано начал проводить целые часы за отцовскими книгами – огромными фолиантами, старинными анатомическими атласами, медицинскими энциклопедиями. Но ни дохляком, ни скучным «ботаником», которых обычно так не любят сверстники, Антон не был. Спасибо отцу, Николаю Васильевичу, свято верившему в пользу физической активности и упрямо таскавшему за собой сына в походы, на каток, на лыжные прогулки…

Учеба давалась Антону легко. К языкам у него были способности, к знаниям – настоящая тяга, и мало-помалу в классе привыкли считать, что Антон – везунчик, счастливый человек, которому все удается. Вдобавок его внешность – хоть и не была такой аристократически безупречной, как у Сергея – немало способствовала его популярности. У Антона были мягкие черты лица; глаза такой голубизны, какой природа редко наделяет представителей сильного пола; милая, чуть застенчивая улыбка, очень светлая кожа. Такая внешность даже доставляла Антону некоторые неудобства, она привлекала внимание не только девчонок-сверстниц, но и девушек постарше.

К своим пятнадцати годам Антон вытянулся и превратился в очень привлекательного юношу. Девочки в классе очень рано начали забрасывать его записочками, назначали свидания или просто желали встретиться «по делу». Ему предлагали дружить и просто ходить в кино, а Антон отмалчивался. Когда же настырные одноклассницы особенно напирали, он коротко и прямо отказывался от дружбы. Разумеется, девочки дулись, потом все же опять предлагали «вечную дружбу», и в целом получалась та самая милая и трепетная подростковая суета, о которой может вспомнить, наверное, с улыбкой каждый. Впрочем, все эти вихри кружились над головой Антона не так долго: очень скоро народ в классе (и особенно чуткие на сердечные дела девчонки) поставил четкий диагноз: кокетничать с Антоном Житкевичем бесполезно. Его сердце было искренне и как-то не по-юношески прочно занято одной Светой Журавиной.

Родителей Антона были в своем роде выдающейся парой. Оба имели медицинское образование; однако если старший Житкевич всегда кипел на работе, нередко возвращался из своего института за полночь, то мать предпочитала спокойно и не торопясь заниматься профессиональными делами дома. У нее с рождения были проблемы с сердцем, и она нашла для себя творческое и в то же время необременительное занятие – редактировать на дому медицинские статьи. Такая работа не требовала ни разъездов по Москве, ни пребывания в учреждении с девяти до шести. Когда же Антон подрос, то его постоянной и почетной обязанностью стала доставка маминых рукописей в редакции.

Кроме редактирования чужих текстов, Анна Алексеевна иногда и сама писала статьи по санитарно-гигиеническим и общемедицинским вопросам. Хлопотливая, всегда какая-то уютно-домашняя, постоянно занятая – то работой за пишущей машинкой, то увлеченным «сотворением» каких-то вкусностей на кухне, то вязанием в короткие минуты отдыха, – она была притягивающим центром не только для мужа и сына, но и для всего обширного круга друзей, которые любили бывать в гостеприимном доме Житкевичей. Гости приходили и по праздникам, и по будням – просто поговорить; часто засиживались с хозяином допоздна в разговорах на кухне. А вот Анна Алексеевна и Антон всегда уходили спать вовремя; Николай Васильевич очень следил за здоровьем жены и за режимом сына.

Старший Житкевич работал в крупном медицинском НИИ, был доктором наук, вел прием в клинике и в своей области – эндокринологии – стал одним из ведущих специалистов страны. К нему приезжали больные со всего Союза, и многие из них потом считали, что Николай Васильевич подарил им второе рождение. Однако всем этим людям и в голову не приходило, что подлинной своей страстью, подлинным призванием их замечательный доктор считал не практическое врачевание, а… железо – так называл он те тонкие и сложные приборы, которые чудесно оживали в его умелых руках и тоже получали второе рождение.

Дело в том, что Николай Васильевич обожал чинить разные старые бытовые машины. Регулярно реанимировал дышащую на ладан пишущую машинку жены, подлаживал и приводил в чувство старенький автомобиль. Да и родственники, друзья и соседи то и дело несли ему приборы – не только примитивные утюги и кофемолки, но и радиоприемники, проигрыватели, телевизоры… Жена и знакомые привычно посмеивались над «реаниматором всякой дряни», а Житкевич не обращал на насмешки никакого внимания, он самозабвенно ремонтировал все и вся, самостоятельно научившись разбираться в сложнейших электронных схемах.

Он мог до поздней ночи копаться в каком-нибудь «динозавре». Зато, если прибор начинал работать, лицо Житкевича-старшего расплывалось в счастливой улыбке.

Увлечение Николая Васильевича имело невиданное педагогическое воздействие на сына: Антон, как и отец, увлекся электротехникой. Однако простое, домашнее «железо» его совсем не увлекало: Антон задумался о приборах, которые могли бы лечить людей.

Отец к тому времени начал стремительно подниматься по карьерной лестнице; у него появилось больше возможностей – и организационных, и материальных. В жизнь стали входить компьютеры, и это, собственно, и были те самые умные машины, о которых оба Житкевича – и старший, и младший – могли только мечтать. Отец увлекся программированием, внедрением в медицину компьютерных методов и, разумеется, постаравшись, приобрел для дома хороший монитор и системное обеспечение – такого ни у кого еще не было. Теперь по вечерам они с сыном часами разбирали ту или иную программу, до хрипоты спорили по поводу сложных компьютерных проблем или с удовольствием обучали мать работе в текстовом редакторе.

Им много пришлось разговаривать в эти вечера о будущем медицины. Отец все время упирал на то, что скоро стране понадобятся медики, которые не только будут уверенно держать в руках скальпель, но и станут разбираться в тонкой электронике, научатся работать с компьютером. Излагая свои мысли по поводу развития медицины, Николай Васильевич увлеченно высказывал самые смелые и неожиданные идеи – о замене органов умными приборами, о конструировании суставов и позвонков из металла. Он был так убедителен в своей увлеченности, так прозорлив, что Антон нисколько не сомневался в его прогнозах и сам уже не мыслил для себя будущего без медицины.

Глава 3

– Эй, слышь, Антон! Ты куда на профориентацию записался?

В ответ на этот вопрос одноклассника наш герой только повел плечом: такой проблемы для него вообще не существовало. Когда в десятом классе, согласно существующему в те годы поветрию, их начали делить на профориентационные группы – слесари, машинисты, чертежники, электронщики, – Антон и думать не стал, куда бы ему определиться. Разумеется, на электронику!..

Однажды по осени они всей своей группой отправились на ВДНХ провести очередной урок по новой теме «Использование ЭВМ в передовой медицинской технике».

Само это модное и необычное слово «ЭВМ» было в ту пору у всех на слуху. И в их маленькой группе не было другого человека, которому все происходящее было бы так интересно, как Антону Житкевичу. Хотя он и понимал прекрасно, что все рассказываемое ему отцом и есть передовое слово науки (передовее некуда!), но все же это были домашние разговоры, привычные и будничные, а Антону хотелось воочию убедиться в правоте отца, услышать подтверждение его рассказам из чужих уст.

Когда десятый «Б» остановился перед крыльцом сине-белого павильона, сопровождающая их учительница еще раз строго предупредила, чтобы во время беседы все вели себя тихо и не галдели. Разгоряченные долгой дорогой школьники, обычно легкомысленно относившиеся к нравоучениям, посерьезнели.

За тяжелыми дверями павильона они быстро нашли указанный сектор, где их группу встретил симпатичный бородач крепкого сложения, больше похожий на Деда Мороза, чем на ученого.

Сначала школьники втихомолку пошутили между собой, что этому дяденьке с такой-то внешностью – длинная белая борода и такие же белые волосы – лучше бы на утренниках детей развлекать. А потом притихли, завороженные его спокойной интонацией и уверенным тоном. Говорил же бородач о том, что скоро все в медицинской науке будет подчинено электронике. Тяжелый труд врача заменят умные машины, а няни и сиделки смогут больше не бодрствовать у постели тяжелобольного все ночи напролет, а заняться в это время чем-то более полезным, потому что все биологические процессы в теле больного будут контролировать компьютеры. И даже более того – машины станут не только выполнять функции контроля и наблюдения, но даже смогут и заменять отдельные органы, например руку или целую ногу. Так что ампутированные органы в скором времени смогут быть восполнены механизмами, которыми управляет ЭВМ.

Части человеческого тела, замененные машинами?! Некоторые ребята про такое и не слышали; им это казалось далекой и даже не научной фантастикой… Один лишь Антон смотрел на лектора с пониманием, временами кивая ему и тихо радуясь знакомым терминам и профессиональным оборотам речи. Слова бородача чудесным образом перекликались с самыми смелыми планами его отца; сердце наполнялось радостью и предощущением чего-то большого и хорошего, и Антон верил всем рассказам этого странноватого лектора так, как не верил, казалось, никому в жизни. А странность его заключалась в том, что обычно люди такого уровня не работают со школьниками, их удел – высокая наука, международные конференции, награды и премии… В горячности профессора, в его желании донести до подростков непривычно сложные, далекие от школьной программы понятия – донести во что бы то ни стало! – было что-то донкихотское.

Говорил он с ребятами долго, увлеченно, очень подробно останавливался на устройстве того или иного органа и его электронного протеза-аналога. А заканчивая, сделал упор на том, что ему лично и стране в целом очень нужны молодые ученые, способные оценить и освоить потенциал новых методик, о которых он рассказывает.

– Ведь наше поколение стареет, – с неожиданной горечью, неуместной для случайной, разовой лекции, прибавил профессор. – Между тем такого электронного протеза, который мог бы заменить самостоятельную человеческую личность, «записать» в память компьютера возможности мозга, никто еще не разработал. Я вот хоть и не совсем еще старый, – он погладил свою окладистую бороду, хитро посмотрел на слушателей, – но больше тридцати-пятидесяти лет вряд ли проработаю… Кто же потом-то меня сменит?

Все дружно рассмеялись. Приятно, когда такие серьезные, взрослые люди шутят с ребятами на равных, пусть даже и над собственным возрастом… Считая уже, что встреча подошла к концу, школьники привычно зашумели, кто-то сладко потянулся, кто-то хихикнул над шуткой соседа. Но выяснилось, что лекцией на этот раз занятие не закончится. Профессор предложил посмотреть «в деле» совершенно нового робота. Машина была создана как прибор, который может составить, собрать скелет человека, и четкого медицинского применения у нее еще не было. Профессор был совершенно уверен: рано или поздно человечеству обязательно потребуется такой робот.

– В организме человека много разных костей, – увлеченно рассказывал он, не замечая, что с прежним вниманием его слушает лишь один человек из группы – Антон. – Людям сложно запоминать их названия и назначение; тибетские ламы тратят по двадцать лет на обучение одного костоправа. А машина может держать информацию в своей памяти безо всяких усилий. Кроме того, машину можно доставить туда, куда врач не попадет, например, на Луну. Верно ведь? – Профессор посмотрел на ребят из-под очков и продолжал: – Ну а если и Луна вас не вдохновляет, придумайте сами, в каких ситуациях могут понадобиться подобные машины. Уверяю вас, мы даже представить себе сейчас не можем, где будет применяться такое изобретение!

Он подошел к какому-то агрегату, включил его легким нажатием кнопки – и машина вздрогнула, повернулась, заскрипела и крюком, похожим на птичью лапу, начала вынимать из лежавшей перед ней груды косточек нужные, соединяя их определенным образом и нанизывая уже готовые позвонки один на другой… Агрегат выбирал шейные позвонки, маленькие и остроконечные; потом, по мере удлинения макета позвоночника, понадобились более крупные, они легко ложились один в другой. Машина довела сборку почти до поясницы, и перед удивленными зрителями появилось уже нечто, напоминавшее человеческий позвоночник, как вдруг что-то щелкнуло, металлическая лапа дрогнула, метнулась вбок, и целое распалось. Косточки со стуком покатились по полу.

Непонятно, что уж там случилось с умным роботом, но только налицо был какой-то сбой: то ли под неправильным нажимом, то ли из-за падения электрического напряжения в сети железная лапа, изображавшая руку, подвернулась, искусственный позвоночник упал и рассыпался на мелкие части. Машина остановилась. И не слишком-то чистый линолеум около демонстрационного стола оказался весь усыпанным осколками пусть муляжных, но все же человеческих позвонков.

Группа замерла. Девчонки тихонько заверещали, мальчики с недоумением уставились на разгромленный стенд. Профессор как ни в чем не бывало встал на колени и, низко опустив голову, принялся собирать мелкие металлические детали. Было ясно, что с его зрением это сделать не совсем легко… Вдруг Антон быстро вышел к стенду, опустился рядом с профессором на колени и, понимая, что никакая машина не разберет потом эту груду, начал ловко складывать из «косточек» отдельные позвонки, нанизывая их на воображаемый позвоночный столб. Лектор поднялся с колен, осторожно положил уже собранные детали на край стола и с изумлением принялся наблюдать за Антоном. На его лице появилась широкая улыбка.

А Антон все подбирал и подбирал, складывал и складывал упавшие фрагменты искусственного органа, делая это чисто автоматически, не задумываясь, какая деталь, какой конфигурации и куда должна лечь… Он точно знал, что идет за чем, как сочетаются друг с другом выпуклости и вогнутости, как они примыкают друг к другу. Вся его предыдущая жизнь, беседы с отцом, читаные-перечитаные мамины переводы и статьи готовили его к этому шагу… Мальчик не замечал реакции окружающих, а просто работал: быстро и спокойно.

Так много раз по памяти он рисовал у себя в тетради человеческий позвоночник, так хорошо знал все закономерности расположения косточек, что без всякого промедления, за несколько минут сложил весь муляж до конца. И только теперь, обретя вновь способность воспринимать окружающую реальность, он вдруг заметил и одобрительные возгласы одноклассников, и добрую улыбку лектора, и неподдельное изумление в глазах учительницы.

– М-да… – протянул профессор, с недоумением почесывая в затылке. – Я смотрю, ты разбираешься в этом. Пожалуй, не каждый из моих студентов-старшекурсников в мединституте сможет так быстро собрать эту штуку. Молодец!

– Это не я молодец, – чуть смущаясь, ответил Антон. – Это родители мои постарались, всему меня научили, что сами знают.

– Вот и хорошо, – уже серьезно, без улыбки заметил профессор. – Поучили они, теперь могу поучить и я. Буду рад тебя видеть здесь; приходи, если тебе интересно.

Антон возликовал. Заинтересовавшись медициной, он очень много времени посвящал чтению специальной литературы, изучению научных журналов, и ему это безумно нравилось; монографии и учебные пособия по медицине он не променял бы ни на какие приключения и фантастику, которыми зачитывались его сверстники. Его любимым занятием было рисование в тетрадях контура человека – скелета, костей, отдельных суставов, мышц, мускулов… Его друзья многозначительно крутили у виска, когда он пытался поделиться с ними своим увлечением, а Антону это было по-настоящему интересно.

Создатель, изобретая человека, проявил такую гениальность, что парень не уставал восхищаться многообразием придуманных им вариантов соединения частей в единое целое. А отец спокойно, хотя и с видимым удовлетворением наблюдая за его увлечением, давал ему краткие пояснения. Самое главное, на что он обращал внимание сына, – это неповторимость каждой биологической особи. Не существует двух людей с одинаковыми костями, сохраняются пропорции, но не размеры, которые всегда индивидуальны. Мало-помалу Антон принялся мечтать о создании умных машин, которые, будучи оснащены электроникой, смогут представлять все строение человеческого тела в его движении и гармонии. И вот эта встреча на ВДНХ, словно нарочно подстроенная судьбой, чтобы еще крепче привязать Житкевича-младшего к делу жизни его отца.

Именно знакомство с влюбленным в свою науку профессором Иваном Петровичем Лаптевым окончательно решило судьбу Антона. Каждую свободную минуту теперь он проводил в обществе нового взрослого друга. Они вместе думали над усовершенствованием различных механизмов, рассуждали о будущем, фантазировали о поистине волшебных возможностях компьютеров в медицине, и Лаптев ничуть не уступал мальчишке в безумстве и дерзости их общих мечтаний.

Позже Антон узнал от отца, что профессор Лаптев общепризнанный авторитет в медицинско-техническом мире. Дело в том, что обычно открытый, во всем доверяющий своим родителям Антон на этот раз долго скрывал свое новое знакомство. Почему он устроил такую таинственность, он и сам бы не мог объяснить, должно быть, виной этому было простое подростковое упрямство, желание иметь собственную тайну и собственное личное пространство. Конечно, он часть известной в медицинском мире семьи, но он ведь и сам по себе чего-то стоит, он тоже личность. Повзрослев, Антон вспоминал потом эту свою игру в тайну с улыбкой, однако бесспорным было то, что уже подростком он ощущал, предчувствовал свое собственное предназначение.

Впрочем, тайна скоро раскрылась. Однажды после ссоры, вызванной его долгим отсутствием (такие вещи были в семье Житкевичей большой редкостью), возмущенные родители призвали его к ответу. Предвкушая их радостное удивление, Антон назвал наконец имя своего нового друга и не ошибся в ожиданиях: для отца это стало приятным сюрпризом.

Иван Петрович Лаптев, хорошо знакомый Житкевичу-старшему, был заместителем директора одного из институтов. Лаптев был известен в научных кругах не только своими замечательными работами, умом и талантом, но и тем, что имел довольно странное для ученого такого ранга хобби. Он много времени тратил на занятия с молодежью. Часто встречаясь со школьниками и студентами как раз в том павильоне ВДНХ, где произошло их знакомство с Антоном, демонстрируя ребятам несложные медицинские аппараты, он старался пробудить в них интерес к науке и найти продолжателей своего дела. Отец давно знал и уважал Лаптева, однако не скрыл от сына, что, помимо научного авторитета, пожилой профессор известен всем также своей страстью к популяризаторству, над которой в ученых кругах принято иронизировать.

– Не боишься, что завтра профессор найдет себе на ВДНХ новых учеников, еще умнее и талантливее, чем ты? – хитровато прищурившись, спросил у Антона отец. И когда сын с возмущением затряс головой, отвергая саму возможность такой постановки вопроса, от души расхохотался и добавил: – Не волнуйся, шучу, шучу. Дружи с Лаптевым. Он правильный мужик, настоящий ученый и очень хороший человек.

Так новое знакомство Антона было не только одобрено семьей, но и вызвало немалое уважение и интерес родителей.

Большая жизненная игра, которую знающие люди называют карьерой, началась.

Глава 4

Последний школьный год пролетел для неразлучной троицы стремительно. Ребята так были заняты подготовкой к экзаменам, что на дружеское общение времени почти не оставалось. Тем не менее их привязанность друг к другу никуда не исчезла. Антон готовился в медицинский: зубрил химию с биологией, писал сочинения по особым правилам, по-прежнему встречался с Лаптевым и читал научные журналы. Сергей собирался сдавать иностранный язык, историю и сочинение – он мечтал о знаменитом Институте стран Азии и Африки при МГУ. Они были по-прежнему интересны друг другу: им все так же нравились одна и та же музыка, одни и те же книги и одна и та же девушка.

Света же тем временем успевала все. Гимнастику она оставила, как говорила ее мама, «только для себя», для поддержания формы; мечты о профессиональной спортивной карьере улетучились. На фоне подросших и разом, как одна, постройневших сверстниц девушка выглядела уже не такой высокой и худенькой, как раньше, да и особого стимула к новым гимнастическим победам у нее не было. В школе Светлана вполне утвердилась, славу самой изящной девушки класса она давно завоевала, друзьями и поклонниками среди мальчиков обзавелась. Теперь оставалось лишь приобрести хорошую и выгодную профессию. Математика ее никогда не привлекала; посоветовавшись с матерью, она решила, что больше всего ей подойдет юриспруденция.

Чем занимаются юристы, девушка представляла себе весьма смутно. Но выйти на трибуну в строгом деловом костюме, произнести эффектную речь, привлечь к себе внимание всего зала – это было хорошо, красиво. Это ей подходит. «В крайнем случае буду сидеть в нотариальной конторе, – смеясь, говорила она друзьям. – Представляете, у меня будет своя собственная, именная печать: юрист Светлана Анатольевна Журавина. Разве плохо?» И парни, привыкшие ко всем Светкиным чудачествам, послушно кивали ей в ответ, мельком обмениваясь потом на ходу фразами: «И зачем женщине профессия?» – «Вот-вот, все равно скоро замуж выскочит, детей заведет…» Они оба прекрасно относились к Светлане, однако не преувеличивали степень ее интеллектуальных возможностей и не считали ум главным для женщины качеством.

А девушка в назначенный час смело отправилась сдавать экзамены на юридический факультет Московского университета. Света, к удивлению многих (спасибо приличной школьной подготовке!), без особого труда прошла вступительные испытания, став студенткой главного вуза страны.

Разумеется, Сергей и Антон не отстали от подруги в реализации своих планов. Каждый из них поступил именно в тот институт, который для себя выбрал. После школы пути ребят мало-помалу стали расходиться, они уже не виделись каждый день. Какое-то время, в первую свою студенческую осень, они все же встречались по выходным, болтали, бегали в кино, слушали музыку, однако все это происходило уже больше по привычке, нежели по душевной потребности.

Только одна традиция, пожалуй, оставалась незыблемой: собираться по праздникам у Житкевичей. Мать Антона всегда умела встретить ребят так, что они ощущали себя по-настоящему желанными гостями. Угостив молодежь чаем, поговорив с ними о том о сем, Анна Алексеевна умудрялась незаметно скрыться, ненавязчиво сославшись на дела.

В ту, самую первую осень они веселились вовсю, изображая друг перед другом своих новых преподавателей и сокурсников, рассказывая про студенческие приколы, обсуждая учебные планы занятий. Все это было для них новым и свежим, как запах краски в заново отремонтированных институтских аудиториях. Однако постепенно студенческие будни взяли свое, и все трое оказались загруженными подготовкой к семинарам, коллоквиумам, контрольным… Парни были заняты более плотно, чем Света. От Сергея занятия китайским языком требовали ежедневного многочасового тренинга, да и у Антона зубрежка тоже началась с первых же дней: в медицинском уже на первом курсе серьезно изучали латынь, биологию и химию.

По сравнению с вечно занятыми друзьями девушка казалась себе свободной, как птица. Куда хочу, туда и лечу. А куда она хотела, Света и сама пока толком не знала, главное, что лекции и семинары не отнимали у нее слишком много времени. И она почувствовала себя совсем взрослой, скинувшей надоевшее школьное платьице, отряхнувшей с себя привычные нормы поведения. «Старые дружбы, как листья, опали», – мурлыкала она себе под нос популярную в те времена песенку и в самом деле ощущала себя выросшей из всех старых привязанностей.

На ее курсе было много интересных молодых людей, в том числе и приезжие из разных городов, больших и маленьких, со всей страны и из Подмосковья. Были и совершенно взрослые, уже семейные дяденьки и тетеньки. Ничего общего у Светланы с ними, конечно, не было: они жили в общежитии, учились как проклятые, страстно осваивали нормы и правила московской жизни. Девушке же их интерес к «культурному наследию Москвы», как она это насмешливо называла, казался смешным и мелким. Как можно так серьезно относиться к Большому театру, например, или к Третьяковке, которая всегда здесь была, будет и дальше никуда не денется? В такие места можно ходить, когда тебя ведут за руку, в пятом или шестом классе. А во взрослом состоянии – да ни за что! Кругом клубится и бурлит такая интересная жизнь, и для нее нужно одно – деньги, а вовсе не образование или так называемый культурный уровень.

Она не могла усидеть в библиотеке, куда необходимо было регулярно ходить, чтобы законспектировать горы сухой, зубодробительной фактуры законодательных материалов. Не могла и заучивать назубок статьи бесконечных законов: Света никогда не была зубрилкой. Что понимала легко, то и усваивала. А что не в силах была воспринять ее бедная головка, то, считала она, и не надо. Кто-нибудь другой это будет знать, вот и достаточно. Дружить Светка умела, и в школе всегда вокруг нее были товарищи и подруги, которые выручали девушку в трудных ситуациях. Но в новой группе, на первом курсе юрфака, она ни с кем не сошлась так близко, чтобы при случае попросить о помощи. В результате все кругом стали казаться ей смешными, занудными «ботаниками» и будущими ничтожными писаришками.

Но свято место пусто не бывает, и девушке поневоле пришлось искать себе дело по душе вместо быстро опостылевшей, не заинтересовавшей ее учебы. Так внезапным ее увлечением стали танцы. Света влилась в коллектив московской клубной молодежи; мать по-прежнему поддерживала ее во всем и души в ней не чаяла. Ей нравилось, что Света начала посещать танцевальные клубы, и она шила девушке нарядные и эффектные платьица, юбочки, курточки по фасонам, которые только могли прийти в голову ее легкомысленной дочке. Мать сама помолодела, обшивая Свету и разделяя ее радость по поводу наступившего праздника взрослой жизни.

В те годы Клавдия Афанасьевна Журавина вдруг начала по-настоящему хорошо зарабатывать, выслужила пенсию, ушла из ателье, и у нее образовался круг богатых заказчиц, которых она приноровилась обслуживать. В Москве появились отличные ткани, модная фурнитура, и для таких умелых рук, как у Светланиной матери, работа находилась всегда. Поэтому, впервые перестав задумываться о нужде, она даже смогла поехать с дочерью отдыхать в Турцию.

Теперь Светлана по-новому смотрела на мир. Она наблюдала молодых людей, которые и на отдыхе в Турции, и в ночных клубах Москвы чувствовали себя как рыба в воде. На любые вопросы о роде их занятий они лишь таинственно улыбались. Скорее всего, днем они просто спят, хмуро думала девушка, поскольку на танцполе они проводили почти каждую ночь… Она видела, что эти ребята не считают денег, неизвестно откуда берут их и неизвестно как собираются жить дальше. В них было что-то такое, чего не было в тех людях, которых она знала прежде. А именно беспечность молодости, неограниченная финансовая поддержка семей, уверенность в завтрашнем дне. Богатые родители оплачивали вольную жизнь любимых чад, не считая ее вредной для молодых, не обремененных учебой организмов, и вслед за своими новыми знакомыми Света выучилась повторять, как эхо: «Танцуй, пока молодой…»

А кончилось это тем, что она еле-еле сдала зимнюю и весеннюю сессии за первый курс. Девушка все еще выгодно отличалась от своих сокурсников хорошо подвешенным языком и общим уровнем подготовки (снова спасибо родной спецшколе!). Но уже после второй сессии, когда она сумела сдать историю государственного права только с третьей попытки, Светлана почувствовала: все, лафа кончается. Надо либо крепко засесть за учебу, чего ей совсем не хотелось, либо искать другие пути устройства в этой жизни.

Но какие, какие?.. Она думала об этом, а услужливая память подкидывала ей одни и те же воспоминания: Турция, сладкая и знойная… безмятежное теплое море… спелые фрукты… а ночью – танцы до упаду… Множество молодых людей, успех, комплименты, несколько сорванных поцелуев… И разговор по-английски с одним молодым обаятельным французом. Он приезжает каждый год в это место, на недельку, просто потанцевать. Потому что здесь, в Кемере, уверял он Светлану, собираются самые красивые девушки. Он был не такой, как все ее прочие знакомые, – недосягаемый, свободный, легкомысленный, пылкий… и – что греха таить – невероятно притягательный.

– Жить весело – это настоящее искусство, Светлана, – говорил он ей по-английски, смешно растягивая ее имя («Све-е-етла-а-ана…») и небрежно постукивая ногтем указательного пальца по высокому стакану с соломинкой, наполненному коктейлем. – Так жить, чтобы, умирая, было что вспомнить, это немногим доступно!

Антон и Сережка, пожалуй, назвали бы его примитивным, думала девушка, а сама уже возражала собеседнику кокетливо и игриво – более игриво, нежели ей самой хотелось:

– Но вы ведь занимаетесь в жизни и чем-то серьезным, помимо отдыха на море? Работаете, делаете бизнес, может быть, учитесь…

– О-о-о! – насмешливо и загадочно тянул в ответ француз, поедая Светлану глазами и не давая никакого определенного ответа на ее вопрос. – Такой хорошенькой девушке, как вы, не стоит забивать себе голову вопросами бизнеса или учебы!

Все это было немножко смешно, и все же стройный, загорелый, с выгоревшими волосами молодой француз произвел на Светлану неизгладимое впечатление. Ей захотелось жить так же легко и беспечно, как он, так же развлекаться, гулять, считая это нормальным и серьезным занятием. Из года в год приезжать в одно и то же место, отдаваться веселью днями и ночами напролет. И чтобы никто тебя не осуждал – ни комсомол, ни школа, ни институт, ни разные скучные и правильные взрослые. Вот хочет человек жить весело – и живет, и если он никому не причиняет при этом вреда, то никто не вправе ему это запретить. А главное, изумлялась Света (и это ей начинало нравиться все больше), он вовсе не собирается чувствовать себя виноватым за такой образ жизни – ни перед кем, в том числе и перед самим собой. У девушки появилась уверенность, что и она тоже имеет право устроить свою жизнь так, как хочет. Имеет право распорядиться своей судьбой по собственному усмотрению. Так она получила у самой себя «индульгенцию на право наслаждения жизнью» – кажется, в юридическом смысле это звучит вполне правильно?..

Однако снова наступила осень, и вновь начались занятия, и ей опять пришлось вставать спозаранку и мчаться сломя голову в любую погоду на лекцию, где какой-нибудь скучнейший тип – старикашка, как говорила про себя Света, – уныло бубнил про какое-то там право… И девушка не выдержала. Решение давно созрело в ее душе, оставалось только признаться в нем самой себе и принять его как жизненное кредо. Такая жизнь не для нее. Такая скука и обыденность, как юридическая профессия, – тоже. Она молода, хороша собой, и хотя модельный бизнес, куда берут красавиц, ей не светит (ростом не вышла – всего сто шестьдесят три сантиметра), но обаяния ей не занимать, а значит, найдется и для нее в жизни настоящее занятие. Такую-то красоту, такой стиль, такую походку зарыть и закопать в пыльных библиотеках, в аудиториях со скучными и бедными однокашниками?! Да ни за что! Правда, не зная еще, чем заняться дальше, она продолжала по инерции время от времени ходить в университет, но все это уже было временное, лишнее, случайное в ее жизни. Света Журавина вышла на тропу своей войны, хотя и не сообразила еще, как эта ее война называется.

Глава 5

А тем временем их школьная компания продолжала распадаться. В первую их институтскую весну на студенчество свалилась неожиданная напасть – объявили призыв в армию для юношей дневного отделения. Приказ вышел неожиданно, никто не успел толком отреагировать на него, и вся мужская половина советских вузов попала под этот топор. Кроме тех немногих счастливчиков, чьи родители обладали «сверхпроходимостью» в нужных инстанциях, все были поголовно обриты в рекордные сроки.

Так получилось, что уже осенью Антон Житкевич собрался надеть кирзовые сапоги. Родители не смогли обеспечить ему никакой отмазки от армии, в отличие от Сергея Пономарева, дипломатическое семейство которого, обладая нужными связями, вовремя подсуетилось и решило проблему. Понятно, что у Антона начались совсем другие, новые приготовления и заботы, и на встречи с ребятами времени практически не оставалось. Однако и Серега, как казалось Свете, стал каким-то чужим и отдалился от друзей, все более увлекаясь своей китаистикой и всякими восточными делами. Лето он провел у родителей в Китае и там уже подрабатывал на какой-то мелкой должности в посольстве, что дало ему возможность почувствовать себя взрослым и даже получить немного денег, которые в Москве оказались настоящим состоянием.

После долгого, многомесячного перерыва троица встретилась на проводах Антона в армию. В доме Житкевичей, как и всегда, было тепло и уютно, накрыт красивый стол, всюду расставлены осенние цветы – астры, георгины, хризантемы… Но хозяева были грустны, а Анна Алексеевна еле сдерживала слезы. Только сам виновник события не терял присутствия духа. Он не считал этот крутой поворот в своей жизни чем-то катастрофическим. Ну, отвлечется года на два от любимого занятия, раз уж родное государство так сурово к бедным студентам, понюхает пороху, узнает, почем фунт лиха… Потом все равно возвратится и доучится. Антон твердо знал, что ничто и никогда не сможет помешать ему стать врачом или специалистом по медицинской электронике.

Народу на проводах собралось немного. Кроме родственников и близких друзей, пришел профессор Лаптев со своей внучкой Настенькой, худенькой застенчивой девчушкой; ее воображение поразила рыжая персидская кошка Капа – любимица семейства Житкевичей, и малышка весь вечер зачарованно, не отрываясь, следила за повадками мудрого ленивого зверя.

– Вот вам, пожалуйста, – шутил Иван Петрович Лаптев, поглаживая по привычке бороду и стараясь хоть немного отвлечь Житкевичей от тяжелых мыслей, – законы современного шоу-бизнеса во всей красе. Согласитесь, что ваша Капа – настоящая звезда, и, значит, у нее должны быть свои фанаты. Как, Настюша, согласна ты записаться в Капитолинины фанатки?

И все потешались над девочкой, делая вид, что шутка не вымучена, а напротив, легка и остроумна, и пытаясь сосредоточиться на милых пустяках дружеского общения. А Николай Васильевич шептал жене на ухо, тщетно стараясь, в свою очередь, чтобы гости не заметили, что глаза у нее «на мокром месте»:

– Лаптев просто обожает свою Настасью, ни на минуту с ней не расстается, всюду с собой водит…

– И правильно, – кивала высокой прической Анна Алексеевна. – Мы-то с тобой теперь не скоро дождемся такой внучки: сначала Антошкина армия, потом еще годы учебы, потом надо будет карьеру строить… – И глаза ее вновь затуманились, а Житкевич-старший недовольно крякнул, убедившись, что его отвлекающий маневр не возымел никакого действия.

Гости разошлись рано, потому что Антону наутро нужно было выезжать в дорогу. Да и к долгому празднованию, конечно, никто не был расположен – ведь люди зашли попрощаться перед двухлетней разлукой, и поводов для особой радости не было.

Светлана с Сергеем вышли от Житкевичей вместе. Моросил осенний дождь, им обоим было невесело: их друг уезжал на долгий срок, покидал родной дом, его ждали неведомые и вряд ли приятные испытания. Их компания распадалась, и хотя они виделись в последнее время совсем редко, но все же знали, что могут сделать это в любой момент, как только им захочется пообщаться друг с другом. А теперь – нет, теперь встреча уже не будет зависеть только от их желания…

Сергею было особенно тошно. В армию ему, конечно, не хотелось. Он был согласен с отцом, что это замедлит его карьеру, может быть, даже перевернет всю выстроенную с такой тщательностью судьбу, но он привык быть, как все, и даже лучше всех. Он бы, может быть, и отправился в армию, не стал бы так резко выделяться из общих рядов… Но отец очень быстро решил этот вопрос, даже не посоветовавшись с сыном: пошел на прием к начальнику райвоенкомата, получил для сына освобождение. В медицинских документах остался диагноз: плоскостопие, к строевой службе негоден. И Сергею ничего не оставалось, как только подчиниться, тем более что отец не раз потом сетовал вслух, что стоило это освобождение недешево.

Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ради карьеры не имеет права терять такие важные стартовые годы, не должен участвовать в этом идиотизме государственного масштаба. Отец всегда говорил, что главное – высокий старт. Ведь китайский язык требует постоянного тренажа, и если бы он не послушался отца, пошел на поводу у своей гордости и отправился служить – значит, прощай, китаистика! Все его упорные труды пойдут прахом, а он ведь так вкалывал, так упорно заучивал свои двадцать иероглифов в день! Поймал ритм, научился более или менее интонировать фразу и все же чувствовал, что язык только-только начал поддаваться ему… И от всего этого отказаться?! Хорошо Антону, он-то свои любимые кости чуть не с детского сада выучил, он их никогда не забудет. А у него, Сергея, совсем другая профессия, и длительный перерыв в ней равнозначен полному отказу от нее.

Стоп, кстати, а почему молчит Светка? Парень только сейчас сообразил, что они уже долго идут рядом молча, никак не реагируя на присутствие друг друга и полностью отдавшись каждый своим мыслям. Теперь, поглядывая на подругу, Сергей в который уже раз почувствовал сожаление по поводу всей своей армейской «несознанки». Так хотелось выглядеть перед ней взрослым, самостоятельным, крутым мужиком. Ну, хотя бы таким, как Антон… Как сегодня весь вечер смотрела на него Светлана!

Девушка шла с ним рядом такая спокойная, красивая, выглядела такой соблазнительно-гибкой и стройной, что он вдруг словно увидел ее впервые. А она стала прехорошенькая, отметил про себя Сергей и уже привычно задумался: интересно, она-то что думает по поводу моего освобождения от армии?

– Светочка, у меня блестящая идея! – бархатным голосом, который так нравился его однокурсницам, предложил Сергей. – Пойдем ко мне, музыку послушаем. Вы с Антоном давно у меня не были, я вам не успел показать, какие диски привез из Китая. У них там такие группы смешные, японский и китайский рок-н-ролл, представляешь? Да и зеленым чаем угощу, настоящим, с жасмином; я научился по всем правилам его заваривать…

Светлана почему-то по-прежнему молчала, и он поторопился добавить, смутно опасаясь ее отказа:

– Родителей, как всегда, нет. Мы никому не помешаем.

– Когда это ты боялся кому-то помешать? – мурлыкнула Света, широко раскрывая свои глаза с поволокой. – И разве в родителях дело? Просто поздно уже, меня мама ждет.

Она возражала слабо, потому что сама изумилась тому, насколько захотелось ей оказаться вдвоем с Сергеем в каком-нибудь уютном и теплом месте. Уйти от дождя и невеселых размышлений о будущем, окунуться в красивую атмосферу, ощутить мужскую заботу и аромат восточных сладостей!.. Именно это ей сейчас и было нужно. И Сергей, безошибочно верно истолковав ее кокетливый отказ, уже решительно взял подругу за руку:

– Вот от меня маме и позвонишь. Идем, и в самом деле уже поздно.

Светлана взглянула на него так зазывно и так неожиданно по-женски, что Сергей почти испугался своего успеха. Вообще-то, приглашая девушку к себе, он не преследовал никаких особенных, далеко идущих целей – она была своя в доску, почти родная, да и держали они ее всегда с Антоном не за легкомысленную девицу, а за гордую и неприступную красавицу. А, собственно, почему?

Они быстро дошли до дома Пономаревых, по пути болтая ни о чем и почти не глядя в глаза друг другу. Обоим почему-то было тоскливо на душе, что-то уходило от них, и на смену прежним, простым и ясным отношениям шло что-то иное, незнакомое, пугающее…

Сергей взялся за сложную церемонию заваривания китайского чая, горячо и тщательно объяснял Светлане разные тонкости, а она смеялась над ним, как-то по-новому вороша его тонкие волосы, и не воспринимала всерьез всю эту, по ее собственному выражению, «ерундистику». Тогда разные восточные штучки, столь популярные в нынешней Москве, еще не вошли в моду, и девушка не только не испытывала никакого почтения к зеленой жидкости, но и вообще отказывалась понимать все эти выкрутасы вокруг таких простых вещей, как заваривание чая.

И Сергей, снисходительно изумляясь про себя, решил: «Что ж, пожалуй, есть в ней что-то примитивное. Но разве это ее портит? Нет, как ни странно, нет…» Для него-то было очевидно: то, с чем носятся китайцы целые тысячи лет, заслуживает хотя бы уважительного отношения, если уж не почтения и интереса. Жаль, что Светка не понимает этого. И все-таки она чертовски, сногсшибательно хороша сегодня.

Разлив по толстым керамическим пиалам душистый золотисто-зеленый напиток, Сергей попросил:

– Светик, дай руку.

Она с недоумением, чуточку заинтригованная, протянула ему свою ладонь, и парень ласково и властно сжал ее в своих руках.

– Я должен сказать тебе то, чего еще никогда не говорил. Это важно… – он остановился, глядя, как приоткрылся ее рот и затрепетали длинные нежные ресницы. – Ты мне очень нравишься. Меня давно тянет к тебе… Я… я тебя хочу.

Он честно собирался сказать вместо последней фразы совсем другую – «Я люблю тебя», но отчего-то не смог. Да в этом, как тут же выяснилось, и не было необходимости: Светлана мигом потянулась к нему, раскрыла свои объятия, и он, прижав ее к себе, поцеловал в губы. Сердце его смятенно забилось, горячая волна залила лицо, а девушка отвечала на его поцелуи так, будто ждала их всю свою девичью жизнь. «Вот оно что… – билась в голове у Сергея нелепая и нелогичная мысль, – вот оно, оказывается, что…» А что именно так удивило его в этом закономерном в общем-то исходе этого вечера, он и сам позже не мог сформулировать.

Это был тот самый момент, начиная с которого жизнь обоих молодых людей зримо переменилась. Их, что называется, понесло; страсть настойчиво и грубо, не терпя никаких возражений здравого смысла, захватила их тела и души. Спустя мгновение они уже были в комнате Сергея в его спартанской постели с жестким матрасом на низких ножках – ложе было сооружено с учетом всех многовековых китайских рекомендаций. Пономарев уже обладал мужским опытом, и в его умелых руках Светлана почувствовала себя особенно красивой и взрослой, настоящей женщиной – соблазнительной, обожаемой, желанной.

Нет в мире таких молодых людей, которые в подобных обстоятельствах не забыли бы обо всем, и Светлана с Сергеем не стали исключением, пополнив бесконечные ряды страстных любовников, готовых поставить всю свою дальнейшую жизнь на карту ради своей любви.

Глава 6

С этого вечера события стали разворачиваться стремительно. Светлана была изумлена неожиданным поворотом событий. Она сделала открытие: то, что она искала, оказывается, было так близко, давным-давно лежало у нее под ногами! Почему ей раньше не приходило это в голову? Вот же, вот ее судьба – стать женой Сергея Пономарева, будущего дипломата, единственного наследника известной в дипломатических кругах фамилии. Да уж, с такой поддержкой, как у него, он точно не засидится в младших клерках при МИДе! У него наверняка будет не просто приличная, а даже выдающаяся карьера.

У девушки просто дух захватывало от таких замечательных и так неожиданно развернувшихся перед ней жизненных перспектив. Мысленно она уже видела себя хозяйкой красивого и богатого дома, женой дипломата. Успех в свете, мужские комплименты… приемы, рауты, танцы – боже мой! Тут-то ей и пригодятся ее красота, хорошее воспитание, знание языков… А главное, уже сейчас (при удачном повороте дела) ей не нужно будет думать ни о каких дурацких законодательствах, ходить на лекции, устраиваться на работу, участвовать в склоках судей и адвокатов, получать мизерную зарплату… К тому же Сережка ей нравится, всегда нравился больше всех других парней. Дура, она и не догадывалась, что он тоже ее любит – и еще как! Его страсть в постели доказывала это лучше любых слов. Доходя до этого воспоминания в своих сладких думах, Светлана всегда немножко краснела. Ну что ж, они ведь уже совсем взрослые. Да, он стал ее первым мужчиной, и она нисколько об этом не жалеет!

Клавдия Афанасьевна быстро поняла – материнское сердце догадливо, – что дочь вступила во взрослую жизнь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поплакала тихонько (чтобы девочка не видела, не обвинила в консерватизме и отсталости), робко предупредила о контрацептивах, ненавязчиво поинтересовалась, будет ли свадьба. И для того, чтобы не мешать дочери, стала чаще уезжать к заказчикам, гостить у родственников и подруг. Мать помнила, как ей в молодости негде было побыть наедине с любимым, даже когда она уже вышла замуж. Да и ее единственный брак, казалось ей теперь, получился таким коротким именно потому, что в квартире, где они жили с родителями, постоянно кто-то крутился и молодым нельзя было вскрикнуть, ойкнуть или скрипнуть пружинами старенького дивана ни днем, ни ночью… Пусть хоть у дочки все сложится так, как надо, – комфортно и красиво. Позже будет что вспомнить о времени первой любви.

Антону новоиспеченные любовники решили временно ничего не говорить. Временно – то есть до тех пор, пока он не вернется из армии. Не в письмах же в самом деле сообщать о таких переменах в их жизни! Светлана, будучи девушкой здравомыслящей, в глубине души все же опасалась, что любить-то ее Сергей любит, а вот жениться может на той, кого укажут ему родители. И потому, не форсируя события, но и не упуская из виду конечную цель их отношений, она почти не заводила прямых разговоров о свадьбе, действуя осторожно и исподволь.

– Давай скажем о нас Антону, когда поженимся. Вот он обрадуется! – например, говорила она Сергею, не ставя лобовых вопросов «когда» и делая вид, что само по себе это уже давно между ними вопрос решенный.

– Разумеется, обрадуется! – подхватывал он, тоже избегая конкретных дат и договоренностей и словно бы пропуская слова о свадьбе мимо ушей. – А как еще должен отреагировать лучший друг?..

Уж Сергей-то лучше всех знал, как неравнодушен Антон к их общей подруге; вряд ли новость об их романе сильно его обрадует. Но что же делать, философски рассуждал юный дипломат, удача сопутствует ему! Света тоже прекрасно знала о давней влюбленности Антона Житкевича, интуиция у нее была на уровне. Да и девчонки ей все уши прожужжали про его безответную любовь. Однако ей сейчас не хотелось об этом даже вспоминать, и, кроме того, в душе появилось какое-то пренебрежение к Антону: зачем молчал, почему не признавался, дурак? Упустил свою золотую рыбку, прохлопал удачу. А ведь мог бы уже давно застолбить ее за собой! Застолбить – именно так она и выражалась в своих потаенных мыслях, расценивая себя как золотое месторождение или ценный приз в жизненной гонке за счастьем.

С того памятного вечера, «с чайной церемонии», как любила повторять Светлана, они готовы были видеться каждую свободную минуту. Их роман с самого начала был бурным и со временем только набирал обороты. Молодые люди так давно и хорошо знали друг друга – характеры, привычки, взгляды на жизнь, семейные уклады, – что им не надо было тратить время на познание всех этих житейских обстоятельств. Теперь они познавали только потаенные закоулки тела, легкомысленно полагая, что уж душу-то друг друга они изучили давно. И это взаимное открытие телесной привлекательности, это пиршество плотских радостей было столь увлекательным, что молодая пара напрочь забыла обо всем, что не имело прямого отношения к их любви.

Однако будничная жизнь вскоре довольно настойчиво напомнила о себе: к концу второго курса и у Сергея, и у Светы возникли нешуточные проблемы с учебой. У Светланы они бывали и раньше (правда, вопрос об отчислении еще никогда не стоял), а вот для Пономарева это стало неожиданностью. Вероятно, он невольно связал бы эти проблемы со слишком сильным увлечением девушкой и начал бы понемногу от нее отдаляться, однако Света лишила возлюбленного такой возможности. Именно в этот момент она и начала массированную атаку на парня.

Пора выходить за него замуж – так она решила и начала действовать. Наконец-то у нее будет дело, которому она сможет посвятить свою жизнь. На законном основании она бросит всю эту дурь (иначе свое студенчество девушка уже и не называла) и начнет создавать мужу условия для учебы и карьеры. Они будут жить вместе. Не станут тратить время на свидания. Она мечтала по утрам готовить Сереже вкусный завтрак, провожать его на занятия, потом убирать квартиру, готовить обед, стирать и гладить… Это и есть ее призвание!

На самом деле Светлана понятия не имела обо всех этих женских занятиях, которые домохозяйки «со стажем» не зря именуют домашней каторгой. Однако считала, что так ей будет проще, веселее и интереснее. А главное – она обретет свободу, куда захочет, туда и пойдет, когда захочет, тогда и поедет отдыхать.

– Но на что мы с тобой будем жить? – пытался урезонить ее Сергей. Он сопротивлялся девушке вяло, потому что ее привлекательность в его глазах все еще была очень высока. Однако здравый смысл все же призывал его к осторожности. – Я же еще учусь, а родители вряд ли будут всерьез помогать, они не приветствуют таких ранних браков.

– Подумаешь, проблема! – уверенно отвечала ему Светлана. – Летом заработаешь, будем экономить. А я посвящу тебе все свое время, стану любить тебя, заботиться о тебе. Найду какую-нибудь подработку. Моя мама поможет, в конце концов… Выкрутимся! А потом ты начнешь работать, и все вообще образуется.

И она прижималась к Сергею всем своим гибким, точеным, желанным телом, и он, почти теряя сознание от жара, который исходил от нее, забывал обо всем и ощущал одну только гордость за то, что его любит такая потрясающая девчонка. И, обнимая ее, он невольно снова и снова вспоминал о той победе, которую сумел одержать над ничего не подозревающим другом. Антон там, в армии, небось грезит о Светлане, а в это время… она… с ним, с Сергеем…

Антон действительно не забывал о своих друзьях, хотя, надо признаться, особого времени для любовных страданий и воспоминаний о прошлом у него не было. С самого начала армия представлялась ему ненужным, но неизбежным периодом в его мужской жизни, и, собственно, так оно и вышло. Несмотря на то, что Антон был наслышан: москвичей в армии не любят, «деды» свирепствуют, служба тяжела, – у него не было никаких особых предпочтений, где служить. Ему было все едино, в каких частях и в каком климате отбывать эти два года. И все потому, что парень был поглощен одной-единственной мыслью: как можно быстрее отслужить и возвратиться в мединститут, к своим «железкам», к любимому занятию.

И все-таки, несмотря на полную неспособность Антона изворачиваться и устраиваться в жизни (а может быть, как раз именно поэтому), ему повезло. Головастых, грамотных ребят, вчерашних студентов, командование ценило и в обиду старалось не давать. Эти мальчишки вполне могли выполнять офицерскую бумажную работу, и Антон Житкевич очень скоро оказался среди таких счастливчиков. Мало того что он с самого начала попал в воздушно-десантные войска, да к тому же и в строю надолго не задержался.

Дело в том, что уже в самом начале службы, прыгая с парашютом, он сильно повредил ногу. Антона положили в госпиталь, а затем прикомандировали к войсковой части в Подмосковье, в штаб батальона. Это была канцелярская работа в чистом виде, и назначение на это место, разумеется, рассматривалось как временное, на период окончательного выздоровления.

Однако Антон, парень от природы аккуратный, так безукоризненно выполнял свою работу, что в отделе, где заполнялись демобилизационные документы и где до того царила полная неразбериха, установился небывалый порядок. И временное место службы сделалось постоянным – до конца армейского срока.

Начальство оценило старания Житкевича, а сослуживцы – его значимость как писаря. «Салагу», сумевшего выжить и стать незаменимым на такой должности, зауважали даже «старики». Канцелярское кресло оказалось ключом к нехитрому армейскому счастью. Несмотря на весь свой «кабинетный склад характера» (так думали о нем и в школе, и дома), Антон быстро сообразил, что вероятность контроля над ним ничтожно мала. Предположим, он позволял себе допустить ошибку при заполнении бумаг, и ефрейтор идет домой уже старшим сержантом – а это немалый престиж на гражданке. И работу легче найти, и зарплата поболе окажется. Старший сержант ВДВ!.. Это означало, что во время срочной службы человек прыгнул не три раза с вышки (что соответствовало действительности), а сорок раз и причем с самолета. Просто супермен, да и только! А нужно-то всего – немножко ошибиться в документах… Особого греха Антон в этом не видел (ведь он не вредил людям, а, напротив, помогал им), и потому допускаемый им время от времени обман казался ему вполне невинным, и угрызения совести парня ничуть не мучили.

Каждая ошибочка, которую допускал Антон в военных билетах демобилизующихся солдат, приносила ему все больше и больше популярности и уважения со стороны «дедов». Ясное дело, ни с какой дедовщиной он и близко не сталкивался, только слышал об этой дикости от других ребят, призывавшихся в одно время с ним, и старался, чем мог, помочь им. А поскольку Антон Житкевич всегда обладал умением посочувствовать и стремлением помочь, немалый авторитет он сумел завоевать в части и среди молодых призывников.

Только потом, уже на гражданке, когда он стал понемногу забывать про потерянные два года, он понял, как ему подфартило в жизни. Ужасы неуставных армейских отношений обошли его стороной. Встречая на газетных полосах очередной дикий материал о том, что творится в армии, он понимал, что для него армейские два года оказались скорее детским садом, нежели военным учреждением: думать ни о чем не надо, накормят, напоят, спать по расписанию уложат, да еще и непыльную работу дадут… Словом, красота.

Антон, научившись в ускоренном темпе справляться с канцелярскими делами, умел выкраивать время для своих учебных занятий. Он разработал комплекс упражнений для поддержания формы, учил латынь и анатомию, читал английские статьи по биохимии и по компьютерам, которые присылал или привозил ему отец, и вообще справедливо считал, что его жизнь в армии устроилась вполне сносно.

«Живу я здесь, уважаемая Катерина Матвевна, с пользой и удовольствием, – так, в духе любимого всеми «Белого солнца пустыни», начинал он иногда свои письма друзьям. – Работа моя нетяжела, и долг свой мужской перед Родиной я исполняю честно…»

И, отправив это послание, он принимался терпеливо ждать от ребят ответа.

Глава 7

А друзья редко отвечали на его письма. Чаще писала Светлана. Она сообщала Антону о мало что значащих в их жизни делах, об учебе, об успехах Сергея, об общих знакомых… О самом же главном – их любви и будущей свадьбе – ни слова. Девушка искренне испытывала к Антону дружескую привязанность, относилась к нему тепло, хотя и чуть свысока, дорожила его преданностью и не хотела сообщать ему о таком важном для нее событии по почте. Вот вернется Антошка, и они вместе с Сережей обо всем ему расскажут.

Когда до этого возвращения оставалось уже совсем немного времени, Светлана вновь и уже настойчивее, чем когда бы то ни было, пошла на абордаж. Кое-как спихнув летнюю сессию за третий курс, она решила: теперь уже и в самом деле пора. Она смертельно устала скрываться от Сережиных родителей, устала делать вид, что ничего важного в ее жизни не происходит, и опостылевшая учеба надоела ей уже до самых чертиков. Да и Клавдия Афанасьевна становилась все беспокойнее; она, как и все тревожные и заботливые девичьи матери, просила ребят наконец определиться с планами и намерениями.

Сергей, который до сих пор все еще колебался, вынужден был все-таки уступить настойчивым просьбам любимой девушки. Он твердо знал, что родители будут против его раннего брака, хотя сама по себе кандидатура Светланы в качестве его невесты не вызывала у него никаких сомнений. Ему казалось, что такая девушка просто не может не нравиться, а тем более если учесть, что родители знают ее уже много лет. Это ведь не какая-нибудь прохиндейка, охотница за московской пропиской. И, успокаивая себя подобными соображениями, он наконец решился на разговор с родителями.

Срок пребывания отца послом в Китае закончился, и теперь они всей семьей постоянно жили в Москве, наслаждаясь коротким отдыхом и ожидая нового назначения, которое наверняка будет не хуже прежнего.

В тот вечер они сидели за ужином в большой столовой их уютного дачного дома и обсуждали, куда отправиться в очередной отпуск. Весна оказалась ранней, с начала мая в Москве стояла жара, и семья перебралась на дачу раньше обычного. Пономаревы всегда вели размеренный, правильный образ жизни. И прежде всего они тщательно следили за своим здоровьем. Много лет подряд, строго два раза в год, весной и осенью, когда в Москве стоит особенно слякотная погода, родители бывали в санатории. Лето же обязательно проводили на подмосковной даче. Отец Сергея вырос в деревне, любил и умел копаться в саду, гулять по лесу, собирать грибы. Мать же была женщиной сугубо городской, но за долгие годы брака привыкла к такому укладу жизни. Она азартно собирала грибы, потом их солила и мариновала, пробовала различные способы хранения – варку, заморозку, сушку, – придумывала новые рецепты приготовления различных блюд. Зимой во время домашних праздников все это выставлялось на стол и с похвалами поедалось гостями под водочку. Дачная жизнь была неотъемлемой частью их выработанного годами жизненного уклада.

И теперь Сергею казалось, что именно в этот теплый вечер на даче следует объявить о своей предполагаемой женитьбе. Сладкий запах сирени и цветущих яблонь за окном; мотыльки, отчаянно бьющиеся в матовое стекло низко висящей старинной лампы; пряные сумерки такого пронзительно-лилового цвета, каких никогда не бывает в Москве, – все это согревало и ласкало душу, настраивало на умиротворяющий лад. А потому Сергей имел все основания надеяться, что его давно вынашиваемое решение встретит у родителей понимание. Единственное, что смущало его и заставляло опасаться за успех всего предприятия, – это то, что родители имели обыкновение расписывать всю жизнь (и свою, и его) на долгие годы вперед. Оба тщательно следили за собой, оба не любили попусту терять время – его надо было тратить только с умом. Жизнь их была продуманной, правильной и скрупулезно распланированной. И надо признаться, что этим планом ранняя женитьба сына никак не предусматривалась.

Несколько раз уже открывая рот, чтобы небрежно и радостно обронить как бы между прочим: «А знаете, у меня для вас новость!» – Сергей все же останавливался, решая выждать еще пару минут. То по телевизору мелькала какая-то неприятная информация, приводившая отца в раздражение, то мать выходила за чем-то на кухню – а ведь в своем непростом деле Сергей полагался в основном на нее. Мать всегда была на его стороне, всегда умела все разложить по полочкам, обмозговать, успокоить отца, который был вспыльчивым, часто находила именно те аргументы, которые свидетельствовали в пользу сына. И дело заканчивалось тем, что отец говорил: «Как ты хочешь, милая, так и сделаем…»

Наконец настала минута, когда атмосфера в доме словно пропиталась тишиной и покоем. Родители казались счастливыми: длинная, трудная зима закончилась; сын, который в последнее время часто пропадал вечерами, был дома; новости, которые показывали по телевизору, не нарушали спокойного течения легкого и вкусного ужина. Мать улыбалась; отец торжественно открыл припасенную заранее бутылку хорошего вина – он понимал толк в винах и даже собрал неплохую коллекцию. И Сергей решил, что час пробил.

– Родители! – начал он торжественно. – У меня для вас сообщение. Важное… – и он сделал многозначительную паузу. – Я уже давно встречаюсь с девушкой…

– Мы это заметили, – все с той же улыбкой, но чуть настороженно ответила мать. – И что из этого следует?

– Мы хотим пожениться.

– Это еще зачем? Чего вам не хватает? – откровенно удивилась родительница.

– Мы хотим жить вместе, всегда быть рядом, всю жизнь, – сын пытался говорить без пафоса, но обычная его ирония куда-то незаметным образом испарилась. Он волновался больше, нежели сам предполагал, когда готовился к этому нелегкому разговору.

– В наше время молодые люди женились, потому как было запрещено до брака иметь сексуальные отношения, – неприятным, металлическим голосом отчеканила Маргарита Александровна. – А вам это зачем? Насколько я понимаю, вы себе ни в чем не отказываете. И девушкам не запрещено прыгать в койку до свадьбы, что они активно и делают, в том числе наверняка и твоя так называемая невеста…

Сергей молчал. Разговор почему-то складывался совсем не так, как он рассчитывал.

– Между прочим, а кто вас будет кормить? – Это уже начал свою партию отец, резко и непримиримо, непривычно жестким тоном. – На родителей рассчитываете?

– Мы сумеем заработать сами, – начал отбиваться Сергей. Он все-таки не ожидал такого категорического отпора.

– Кто же эта счастливица? – медленно и почти сквозь зубы произнесла мать. – Мы ее знаем?

– Знаете. Давно. Это Света Журавина, моя одноклассница.

Маргарита Александровна встала и прошлась по комнате. Потом отвернулась к темному окну, долго молчала, глядя невидящим взором в одну и ту же точку. Мужчины ждали; отец медленно допивал вино. Казалось, он совершенно успокоился и уже не волновался за исход беседы, полностью предоставив ее завершение жене. Та же наконец резко развернулась и подошла вплотную к сыну.

– Послушай, – и она положила свою руку ему на плечо, – может быть, тебе и неприятно это слышать, но таких девушек полно. Ты не обижайся, но твоя Света самая обыкновенная московская плебеечка. Да, смазливая, может быть, даже хорошенькая, но простенькая до неприличия. Личико вполне провинциальное, фигурка сегодня есть, а что будет после родов – никто не знает… Вспомни о ее семье, посмотри на ее родительницу, в конце концов!

Лицо матери еще больше помрачнело и, как всегда в минуты гнева, сделалось отрешенным и чужим. Едва сдерживая себя от излишне эмоциональных формулировок (сыну, отлично ее знавшему, это было прекрасно заметно), она решительно сказала:

– В общем, мое мнение таково: если ты совершишь этот безумный шаг, то испортишь жизнь всем нам. И себе тоже, себе, кстати, прежде всего. Подумай об этом.

Она резко повернулась и ушла в спальню, громко хлопнув на прощание дверью.

В комнате воцарилась тишина. Сергей исподлобья бросил на отца взгляд, и ему показалось, что Пономарев-старший, вертя в пальцах тонкий бокал на длинной ножке, с трудом скрывает усмешку. Может быть, хотя бы он отнесется к их со Светкой чувствам разумнее? Может, сумеет уговорить мать?

И Сергей сделал еще одну попытку:

– Мне очень жаль, что мама так реагирует. Поговорим по-мужски? – Отец еле заметно кивнул, и сын, ободренный его молчанием, уже увереннее продолжил: – Папа, Светлана – замечательная девушка, я очень ее люблю. Она будет хорошей женой, вот увидите.

– Я задал тебе вопрос, – спокойно напомнил Пономарев, – и ты не дал мне на него никакого вразумительного ответа. На что вы собираетесь жить?

– Я скоро начну работать. А пока…

– Вот-вот. Пока – что? Годика три поголодаете?

– Я могу подрабатывать. Да и Светка поможет. Мы справимся, вот увидите, – не сдавался Сергей.

Отец раздраженно, с громким звоном, едва не грохнув дорогое стекло, поставил бокал на стол и, поднявшись, заходил по комнате – точно так же, как несколько минут назад это делала мать.

– Какой же ты дурак, – устало и тихо процедил он. И этого тихого голоса сын испугался гораздо больше, нежели привычного отцовского крика, которым обычно реагировал отец на всякие его юношеские выходки. – Вот уж не думал, что ты так безнадежно глуп, Сережа. Ты очень меня огорчаешь… Неужели не ясно, что девушек у тебя будет много, а жена – настоящая жена, понимаешь? – у дипломата может быть только одна?

– А что, папа, разве дипломаты – не люди? Или ты считаешь, что у них должны быть какие-то особые жены?

– Вот именно – особые. Тут ты попал в самую точку. – И Пономарев наставительно поднял вверх указательный палец. – Между тем сейчас ты, сынок, пытаешься поступить, как какой-нибудь босяк без роду, без племени. Ты пойми, дело совсем не в вашей финансовой несамостоятельности и даже не в том, что ты еще учиться не кончил и работы не имеешь. Это еще полбеды. А дело в том, что жениться надо по-умному. Так, чтобы брак принес тебе какую-то пользу – если уж не деньги и готовую карьеру, то хотя бы хорошие связи. Я не говорил с тобой об этом прежде, считал, что еще рано, да и не очень-то нужно. Думал, ты понимаешь, что брак – дело ответственное и нельзя жениться на ком попало… Видимо, я ошибался.

– Но, папа… – заикнулся было Сергей, однако отец цыкнул на него так, что он не осмелился закончить фразу.

– Молчи, дурень! Молчи и слушай, если у самого ума не хватает выстроить свою жизнь, как надо. В нашей с тобой профессии половина успеха зависит от женщины. Практически любая судьба, карьера, успехи или неудачи определяются женой – хотим мы того или нет. А жизнь дипломата – тем более. Уж позволь мне об этом судить. Если же ты женишься на ком попало, то и судьба сложится как попало, и родится у тебя кто попало вместо наследника семьи и профессии.

– Папа, с тех пор как мы начали встречаться…

– Ты имеешь в виду встречаться в постели? – хмыкнул отец.

– Ну да, да. Понимаешь, с тех пор я думать ни о ком больше не могу. Это мой человек, мы всего с ней добьемся, если будем вместе. Она мне нравится, понимаешь? – горячился Сергей.

– Ты, кажется, не слышишь меня, потому что не хочешь слышать, – безучастно, но твердо сказал Андрей Петрович. – Выбирай: или ты отказываешься от этого безумства, и тогда мы по-прежнему с тобой, мы снова одна семья; или ты женишься и остаешься ни с чем, потому что она тебе не пара. Тогда ты нам больше никто, мы тебе не станем помогать, не будем кормить твоих девок.

– Папа! – снова попробовал остановить его сын, но Пономарев-старший был непреклонен:

– Если ты будешь упорствовать – собирай вещи и шагом марш из нашего дома! Только учти, что многого в жизни ты уже не добьешься. Живи тогда, как хочешь и на что хочешь, от нас ни копейки не жди. Это все!

Когда отец, озабоченный и поникший, как-то разом вдруг постаревший, скрылся в спальне, Сергей оторопело опустил голову и сел на стул, с которого вскочил было в пылу спора вслед за отцом. Он, разумеется, не ожидал от родителей такой реакции. Его желания прежде никогда не шли вразрез с семейными планами, и ему всю жизнь позволялось то, чего он хотел. Значит, и они тоже могут проявить железный характер… И особенно, как выяснилось из этого нелегкого разговора, мать. Отец просто расстроен, потому что беспокоится о карьере Сергея, а мать не одобряет его выбора. Выходит, они настроены не принципиально против ранней женитьбы, а именно против Светланы. Это было уже серьезно.

Получается, все против него. Сергей не привык к такому единодушию родителей – они не так уж часто бывали единодушны… Двое против одного! Пожалуй, этак они и в самом деле смогут оставить его сначала без денег, а потом и без карьеры. Нет, такая перспектива его не устраивает. Сергей привык к деньгам, к почти неограниченным расходам. И что, теперь из-за Светки он всего этого может лишиться?!

Между прочим, угрюмо рассуждал он сам с собой, по-крупному родители правы. Если серьезно делать дипломатическую карьеру (а иного жизненного пути Пономарев-младший для себя не представлял), то необходимо не только самому быть «мальчиком из приличной семьи», но и породниться с семьей, у которой тоже «все схвачено». Иначе можно всю жизнь провести у других на побегушках, например, мелким клерком в МИДе. Вон сколько таких!..

И тут Сергей вдруг заплакал. Он злился и на себя за собственную глупость и мягкотелость, и на Светку, которая все это придумала, какую-то женитьбу, свадьбу… Да что за игрушки! Ему надо о будущем думать. А Света, рассуждал он, обливаясь слезами, ну что Света? Как друг, как девушка она, конечно, хороша. Даже если они по-настоящему любят друг друга – ну и что ж, пройдет, у кого не бывает! Хотя, если честно, он так привык к ней, к ее роскошному телу. У нее такая грудь… такие бедра…

«Нет, Светку жаль, но собственное спокойствие, конечно, дороже», – решил парень наконец после недолгих раздумий и ребяческих слез. В конце концов должна же она понимать, что для него самое важное в жизни совсем другое. Карьера дипломата, бизнес. Он и так целых два года на нее потратил! Учиться стал хуже, с родителями поссорился. Нет, все, хватит. Так жить нельзя, и эта любовь ни к чему хорошему их не приведет. Главное – его не приведет, его, Сергея…

Успокоившись, он пошел в ванную, подставил голову под холодную воду и долго плескался и фыркал, точно человек, уставший после тяжелой физической работы. Потом тщательно вытер волосы, причесался и, тяжко вздохнув, зашагал в сторону родительской спальни. У открытого окна остановился, глубоко вдохнул свежий, пахнувший землей и лесом вечерний воздух. Где-то далеко гудела дорога, напоминая о близости большого города и о том, что дачное спокойствие обманчиво и ненадежно…

Сергею было тяжело. Он принял окончательное решение и, как бы ни бодрился сам перед собой, не мог не понимать, что совершает предательство. Первое предательство в своей жизни, хотя, должно быть, и не последнее. Как говорил его отец, невозможно прожить жизнь дипломата и остаться стерильно чистеньким… Но отец имел в виду работу, издержки профессии, тут же возразил парень сам себе, а здесь ведь речь идет о старой дружбе, о первой любви. Нельзя было так запускать ситуацию, доводить отношения со Светланой до разговоров о свадьбе. Но теперь ничего не поделаешь. С его родителями шутить нельзя. Если они настолько непреклонны, то это уж навсегда. И с чего это мать так взъелась на Светку?

Господи, взмолился он, помоги мне!.. И шагнул к родительской двери.

Глава 8

Мать Сергея Пономарева была из семьи потомственных дипломатов. Ее супруг знал, о чем говорил: в его карьере и судьбе именно женитьба сыграла определяющую роль. Маргарита Александровна принесла в приданое мужу не только хорошее имя и устойчивую репутацию, но и обширные связи своего отца, бывшего посла в одной из стран западного мира. Она сызмальства была знакома с правилами этикета, с детства умела и знала то, чего не умели и не знали простые советские люди. Она всегда мечтала продолжить эту семейную линию, создать настоящую дипломатическую династию. И вдруг ее ненаглядный, ее единственный сын приводит ей в невестки какую-то безродную девицу!.. Нет, она никогда этого не допустит. И между прочим, ее можно понять…

Так думал Сергей, занося руку, чтобы постучать в плотно закрытую дверь спальни и попросить у родителей прощения. Да, мать можно понять. Она – настоящая леди, хотя и советского разлива. И позволить, чтобы дочка московской портнихи сломала все, что она строила годами, испортила породу, внесла диссонанс в известную и благородную семью… Да как он раньше об этом не подумал?! Неужели Светкино тело, Светкины ласки до такой степени застили ему глаза, что он потерял всякий разум, всякий здравый смысл?.. Вдруг непривычно резкие, громкие голоса (и, кажется, даже плач?) заставили его опустить руку и прислушаться.

Действительно, это был голос и всхлипывания матери. Невероятно: она говорила визгливо, с раздражением, почти кричала. Его интеллигентная, строгая, всегда выдержанная, всегда элегантная и подтянутая мать…

– Что, дождался? Вырастил сыночка? Ты ведь тоже в молодости кобелина был, вот он и пошел в тебя! Что, забыл, сколько я с тобой намучилась, сколько пережила?

Сергей испуганно попятился. Он никогда не слышал таких слов от матери, и ему стало не по себе. Похоже, он плохо знает своих родителей. Кто бы мог ожидать такой реакции, такой несдержанности и… такой ссоры из-за простой влюбленности сына? И почему молчит и не возражает отец? Почему он был таким понурым тогда, в гостиной, так горько отчитывал его за любовь к Светлане? До сих пор с юношеским эгоизмом, который так же неизбежен, как детская корь, Сергей считал именно себя центром Вселенной, пупом Земли, точкой притяжения всей его семьи. И теперь он впервые почувствовал, что за этой семейной ссорой стоит какая-то давняя трагедия, какая-то тайна. Мать не всегда была счастлива с отцом, их супружество не всегда было безупречным… Да, предки выясняли отношения на непривычно высоких тонах, так, как не было принято в их семье. И если он сейчас не вмешается, история может зайти еще дальше.

Он наконец сделал то, за чем пришел сюда, – постучал в дверь. Короткое «войдите!» прозвучало не сразу, но, войдя, он заметил, что мать моментально сумела взять себя в руки, а вот отец выглядит еще более несчастным и потухшим, чем полчаса назад в гостиной. И тогда, глядя им прямо в глаза, Сергей объявил, что был, разумеется, не прав. Он еще раз все обдумал как следует, принял во внимание их советы и не будет пока жениться, если родители считают его решение скоропалительным. Для него важна карьера, и мнение родителей тоже очень важно. Он просит прощения за этот скандал и твердо обещает покончить с этой историей.

Мать просияла. Утирая глаза изящным кружевным платочком, она протянула сыну руку и заворковала, загулила так, точно это не она сейчас за закрытой дверью спальни бросала в лицо мужу грубые и горькие слова. Она поцеловала Сергея, назвала его своим дорогим, разумным и преданным сыном, а парень, глядя на обожаемую до сих пор мать, вдруг насмешливо подумал: «Наверное, не забудет тут же, как только я выйду, намазать лицо кремом, чтобы слезы не оставили следов, не испортили кожу…» Впрочем, устыдившись, он обнял ее как действительно любящий сын.

Серьезнее всех отнесся к произошедшему отец. Он понимал, что подобные истории просто так не заканчиваются и эта тоже может иметь продолжение. Андрей Петрович отлично знал, как трудно в молодости порвать с любимым человеком, и решил помочь сыну.

Он поговорил с нужными людьми, сделал несколько телефонных звонков, и в скором времени началась работа по организации стажировки в Китае для лучших студентов Института стран Азии и Африки. Как опытный руководитель и дипломат, Пономарев-старший не мог не понимать, что такая срочная командировка сына за границу ни в коем случае не должна казаться чем-то из ряда вон выходящим, бросаться в глаза завистникам и любопытствующим. Поэтому для поездки в Китай оформили группу из пяти человек, среди которых был, естественно, и Сергей. Правда, он никогда не числился среди лучших студентов, но, поскольку инициатива проведения студенческой практики в этой восточной стране целиком и полностью принадлежала Андрею Петровичу Пономареву, наличие его сына в группе всеми было воспринято правильно: неизбежная дань семейственности в дипломатических кругах.

Надо отдать Сергею должное: он поговорил со Светой, не откладывая, не растягивая агонию и не давая больше никаких лицемерных обещаний. Ему было трудно, но он не хотел ее обманывать, подавать ей несбыточные надежды. А самое главное, он сильно был напуган потерей перспектив, и по сравнению с этим роман со Светланой казался ему чем-то мелким, не стоящим серьезного внимания. Он смог хладнокровно объяснить ей, что дружба дружбой, любовь любовью, а брак – это уже слишком серьезно. И такой скоропалительный альянс с девушкой из недипломатических кругов наверняка испортил бы ему жизнь.

Нам надо все как следует обдумать, твердил он, как заклинание, и Светлана волей-неволей вынуждена была принять его аргументы. Тем более он прибавил, что такого друга, такую девушку, как Света, он не хотел бы терять ни за что на свете и ничего портить в их отношениях тоже бы не хотел.

– Светочка, солнышко, не грусти! – просительно говорил он, заглядывая ей в глаза. – Сейчас мы все равно не смогли бы с тобой пожениться. Ты же видишь, как все обернулось, ведь практика скоро. Я уезжаю надолго, и это очень важно для меня. То есть для нас обоих… – тут же поправлялся он и целовал девушку.

Света уворачивалась от его объятий, смотрела злыми глазами, недоверчиво щурилась:

– Что, эта поездка для тебя действительно такая неожиданность?

– Действительно. Поверь, я ничего про нее не знал. Ну все, остаемся друзьями? – И он все-таки поцеловал ее мокрую от слез щеку, крепко обнял и поспешно выскочил из квартиры.

«Слава богу, разделался! Хватит мне этих бредней про свадьбу-женитьбу! – облегченно вздохнул он, быстро шагая по широкому проспекту и все дальше и дальше удаляясь от Светланиного дома. – Какой из меня муж? Отец прав: тот, кто не может еще сам заработать, не имеет права жениться. Родители не обязаны содержать мою жену.

Затмение, – шептал про себя Сергей, – у меня было затмение. А Светка – авантюристка, и слава богу, что мои родители поняли это раньше меня! Ей бы только светской дамой себя воображать да за широкую спину мужа прятаться. Нет, пусть другого дурака поищет! Со спиной покрепче. И с карманом пошире…»

А Светлана не могла прийти в себя от унижения и разочарования. Все лопнуло. Все пропало. Все! Сергей отказался от нее. Не надо было ей заводить разговоры про свадьбу. А все мама. Торопила, настаивала, смотрела грустными глазами, повторяла: «Доченька, когда же?..» Девушка уже забыла, как сама торопилась с окончательным обустройством личной жизни, как уверена была, что Сереже не устоять против ее поцелуев, ее нежных просьб… Ведь замужество – ее предназначение. И, ни минуты уже не веря, что Сергей, сорвавшись сейчас с крючка, еще вернется к ней, она не могла успокоиться, не могла поверить в то, что все ее планы рухнули в одночасье.

Начавшееся лето девушка проводила в скуке, тоске и лени. С Сергеем они больше не виделись – Светлана выдерживала гордую паузу, ждала, что он сам прибежит к ней, а ее несостоявшийся жених, напротив, даже радовался затянувшейся разлуке и малодушно надеялся, что ситуация разрешится сама собой. Светка же умная, она все поймет правильно, утешал он себя, чувствуя при этом угрызения совести от собственного предательства. Что касается ее самой, то девушка знала, что в августе Сергей уже будет в Китае, и не питала больше напрасных надежд. Время иллюзий для нее закончилось.

Она шаталась по квартире из угла в угол, тупо смотрела подряд все телевизионные программы, часами болтала по телефону с приятельницами, которых прежде не подпускала к себе слишком близко. Пробовала помогать в шитье матери, но у нее ничего не выходило, и это только раздражало Свету. Мать с жалостью смотрела на нее, плачущую и изнывающую от обиды, и вздыхала, вздыхала… Это было невыносимо!

В июле они вдвоем поехали к родственникам в Нижний Новгород. Жили на даче, купались в Волге, вели размеренную и спокойную дачную жизнь. Неспособная по-настоящему оценить всю красоту и задушевную прелесть деревенской жизни, Светлана все же вернулась к концу лета в Москву дочерна загорелой, отдохнувшей и посвежевшей. Девушка чувствовала, что ее силы отчасти восстановились и она вновь готова строить авантюрные планы и очаровывать поклонников. Молодость брала свое, и глубокая рана, нанесенная Светлане любимым человеком, стала затягиваться.

Когда начались занятия, Света принялась ходить в университет нехотя, по инерции и в то же время испытывая какое-то странное облегчение. У нее было дело, хотя и скучное. Учеба по-прежнему казалась ей бесполезной тратой времени, но тем не менее она позволяла девушке иметь приличный статус – статус студентки. Конечно, интересы своих однокурсников она все так же находила несерьезными и далекими от реальной жизни, но, как ни крути, учеба в университете оставалась пока ее единственным жизненным завоеванием.

Антон Житкевич возвратился в Москву в начале октября. В городе стояли первые холодные дни. Черные тучи низко нависли над землей, в воздухе крутилась снежная крупа и мелко посыпала замерзшие лужи. По вечерам прохожие спешили домой, подгоняемые ветром, и зонтики отчаянно выворачивались наизнанку от его безжалостных порывов. Вместе с золотом осени из Москвы исчезали и ее задумчивая красота, и яркие краски, и живые голоса природы.

Однако Антон, возмужавший и окрепший, не замечал погрустневшего, словно разоренного осенью города. Он так соскучился по Москве и своей прежней, доармейской жизни, что теперь часами бродил по холодным улицам, с радостью вдыхал бензиновый воздух и готов был обнимать облетевшие деревья на московских бульварах. Ему даже казалось, что его родная квартира уменьшилась в размерах, а сам он чувствовал себя взрослым и сильным. Парень просто радовался родному городу, радовался благам цивилизации, от которых успел уже отвыкнуть в суровой простоте армейских будней, – обычной ванне, маминому пирогу, полузабытым ощущениям неспешных семейных вечеров, трели телефонного звонка, разговорам с отцом.

На следующий же день после приезда он помчался в институт, узнал расписание занятий и через неделю был уже в курсе всех новостей и на курсе, и в институте, и в медицинском мире в целом. Но даже с головой погрузившись в свои заботы, Антон помнил о своих друзьях. Изумленный тем, что они не звонят ему (хотя он сообщил им в письме точную дату приезда), он сам набрал номер Сергея. Телефон не отвечал. Тогда он позвонил Светлане, и она, обрадовавшись его голосу, сообщила новости: Серега в Китае, она по-прежнему в Москве, у нее все в порядке, и она жаждет увидеться.

Светка, если говорить честно, совсем забыла о дате возвращения Антона, которую ей заблаговременно сообщил Сергей. Она и не вспоминала своего школьного друга. Два года – большой срок, и за это время с ней столько всего произошло! Тем более что последние полгода они практически не переписывались, связь с Житкевичем поддерживал в основном Сергей.

Антон пришел навестить Светлану в парадной форме старшего сержанта, с большим, красивым букетом. Этот букет не был чрезмерно дорогим, кичливым, бьющим в глаза показной помпезностью и роскошью, но астры, хризантемы и гладиолусы были подобраны в нем так умело и со вкусом, что букет просто западал в душу, запоминался сразу и навсегда. «Такие цветы дарят только любимым девушкам», – отметила Светлана с тщеславным удовольствием и невольно задумалась: неужели девчонки были правы и она по-настоящему дорога прежнему другу школьных дней?

Человек, который стоял теперь перед ней, лишь отдаленно напоминал прежнего Антона. Он стал выше ростом, шире в плечах. Румяное лицо удивляло необычайной свежестью, а его голубые глаза, когда он смотрел на нее, так и лучились счастьем. Она увидела перед собой взрослого, сильного, решительного юношу, необыкновенно мужественного и необыкновенно чистого. «Как странно, что он так смотрит на меня, – мельком отметила про себя Светлана. – Странно и… приятно». Она решила вдруг, что Антон очень и очень даже ничего. Он все еще ей дорог. И как она могла о нем забыть?

Клавдия Афанасьевна поставила цветы в большую вазу и стала накрывать стол к чаю. А Светлана увела старшего сержанта в свою комнату. Она рассказывала ему об учебе, о летней практике, об отдыхе в Турции и на Волге. Только о романе с Сергеем не проронила ни слова. Все напоминания о том, что этот человек часто бывал в ее комнате, все фотографии и все его подарки она заблаговременно успела убрать подальше – так, на всякий случай, не имея в виду ничего особенного и не преследуя никаких целей. Но теперь Светлана мысленно похвалила себя за такую предусмотрительность. Ей радостно было, что так легко болтать с незнакомым, совсем взрослым Антоном, что он весь сияет от ее присутствия, точно новенькая блестящая монетка, и ничем не хотелось омрачать эту радость, этот праздник, это начало какой-то новой истории их отношений.

Светина мать поахала над тем, как изменился мальчик, которого она знала с детства, расспросила старого друга об армейской службе, выпила с ними чаю с домашним пирогом, который успела испечь, пока они разговаривали, и рано отправилась спать. Она боялась помешать дочери. А Светлана, вновь ощутив свою женскую силу и притягательность, видела, ощущала всей кожей то, как она нравится Антону. Неожиданно для себя девушка прониклась нежностью к этому давнему верному влюбленному и поняла, что он дорог ей своей безусловной преданностью и тем благоговением, с которым всегда относился к ней.

Антон внимательно слушал ее рассказы, а она говорила и говорила – об общих знакомых, о фильмах и музыке, о концертах и тусовках в Москве, о переменах в магазинах и новостях политической жизни… Она была ему интересна сама по себе, вот такая, какая есть, – немножко легкомысленная, но бесконечно милая и женственная. И это возвращало ей потерянное было самоуважение. Антон вдруг стал для нее отдушиной, соломинкой, за которую она ухватилась, чтобы удержаться на плаву, забыть свои недавние разочарования. В постели они оказались через три дня после встречи. А через неделю подали заявление в загс и к Новому году уже справили свадьбу.

Глава 9

Обе семьи приветствовали этот брак. Клавдия Афанасьевна находила Антона куда более подходящей парой для своей дочери, нежели ироничный и слишком красивый Сережа Пономарев. Мать Сергея она видела только на родительских собраниях в школе и считала ее заносчивой, избалованной барынькой, а потому справедливо опасалась родства с такой семьей. Житкевичи же казались ей попроще, поскромнее, потише. Поэтому за будущее дочери в этой семье – хоть и зажиточной, и известной, но вполне интеллигентной – опасений у нее было меньше.

К тому же у родителей Антона для молодоженов была припасена квартирка в Новых Черемушках, доставшаяся от какой-то бабушки и давным-давно оформленная на имя сына. Разумеется, это оказалось дополнительным плюсом в глазах Клавдии Афанасьевны Журавиной, которую жизнь научила быть практичной.

Что касается старших Житкевичей, то они тоже были очень рады этому браку. Свету они знали давно, считали ее милой, порядочной, хотя и не очень далекой девочкой. К тому же они хорошо видели, что сын их – человек честный и очень щепетильный в отношениях с женщинами; они боялись, что рано или поздно он попадет в какую-нибудь историю с пришлой бойкой девицей, которая легко облапошит его ради квартиры или московской прописки. Потянется хвост родственников-алкоголиков из деревни, начнутся неприятности, суды и тому подобное. А тут не должно возникнуть никаких неожиданностей. Слухи о романе их будущей невестки с Сергеем до них не дошли, а потому ладная, хорошенькая Светлана их устраивала по всем параметрам. И они искренне считали, что их сыну повезло…

Когда Антон объявил родителям о своем намерении создать семью, те единодушно и искренне решили: а что, пусть ребята живут вместе! Любовь, учеба, работа, общие школьные воспоминания и общие же друзья – что может быть лучше? И отец, и мать Антона в своей семейной жизни никогда не встречали подлости или обмана; они нашли друг друга в ранней молодости и составили прекрасную пару, тем более редкую, что это была пара однолюбов. Анна Алексеевна и Николай Васильевич надеялись на скорое появление внуков. И молодые не заставили их долго ждать.

Рождение Костика не было запланировано, однако случилось так скоро, как только это было возможным, исходя из законов природы. Хотя молодые люди не обсуждали всерьез этот вопрос, но Светлана вполне отдавала себе отчет в том, что может забеременеть, и это вполне вписывалось в ее жизненные планы. Она думала, что это поможет изменить ей жизнь. И жизнь Светланы действительно изменилась, как только ее беременность стала непреложным фактом. Она забросила занятия, засела дома, стала домохозяйкой. Если учесть, что во всем – от закупки продуктов до уборки и стирки – ей помогал Антон, то станет понятно, что подобное времяпровождение не было для нее обременительным. Сначала Светлана с восторгом занялась хозяйством: с упоением тратила деньги на мебель, на шторы, увлеченно училась готовить и обставляла по модным картинкам их маленькую квартирку. Потом вся отдалась ожиданию ребенка, много мечтала вслух о том, как они все втроем будут счастливы… Такая идиллическая картинка семейного счастья была вполне в Светланином духе.

Костик родился в конце сентября. Роды были легкими: сказалось гимнастическое прошлое матери. Мальчик появился на свет худым и длинным, со светлыми волосенками и крошечными ручками и ножками. Первое время молодые родители старались делать все, как положено: гуляли с малышом, много с ним разговаривали (ведь врачи сказали им, что чем больше общаться с ребенком, тем лучше он будет развиваться), кормили строго по часам. Но молока у Светланы оказалось мало, и мальчик вел себя беспокойно: плохо спал, капризничал по ночам, заходясь в громком плаче.

И терпения у молодой матери хватило ненадолго. Светлана злилась, нервничала, чувствовала себя больной и несчастной. Когда она, вздрагивая, просыпалась от крика ребенка и резко садилась в постели, у нее начинала кружиться голова. Молодая мать никак не могла привыкнуть к этому вечно орущему и постоянно чего-то требующему от нее существу; мальчик не вызывал у нее ничего, кроме раздражения.

Она готова была бежать от этих «тихих семейных радостей» (которые, к слову сказать, оказались весьма громкими) куда угодно. Быстро перешла на искусственное вскармливание, выбрав первую попавшуюся смесь. И по ночам Светлана спала, а Антон кормил сына из бутылочки, менял пеленки. Вот и пусть, мстительно думала она, поглядывая по утрам из-под опущенных ресниц на то, как, торопясь в институт, ее муж ухитряется все же переделать кучу неотложных хозяйственных дел. Пусть, пусть! В конце концов, это он мечтал на ней жениться. И к тому же ребенок пошел, как ей казалось, в Антонову породу; более всех он походил на мать Антона. А ее Светлана считала совершенно неинтересным, пустым созданием.

За что она так презирала свекровь? Это Светлане и самой было непонятно, но очень скоро сделалось для девушки непреложным фактом. Может быть, за простоту? За покорность? За то удовольствие, с которым она тянула быстро ставшую ненавистной для нее, Светланы, лямку жены и матери? За то, что Анна Алексеевна любила всем известные песни у костра, получала настоящую радость от своей домашней работы за компьютером и бесплатно лечила всех своих знакомых?.. Невестка не хотела разбираться в истоках своей неприязни к свекрови.

Однако Анне Алексеевне, пожалуй, повезло: она не успела узнать о чувствах невестки, потому что умерла во сне, неожиданно для всех своих близких, через год после рождения внука. Застарелая болезнь сердца дала о себе знать. Она как медик, наверное, понимала, что может уйти из жизни в любой момент, но никогда не говорила мужу и сыну, насколько серьезно ее положение. Может быть, именно это понимание и делало ее такой доброй, такой любящей и снисходительной к родным людям…

Отсутствие в их жизни этой нежной и ласковой женщины быстро почувствовали все Житкевичи. Как ни странно, это касалось и Светланы тоже; она и не подозревала, как много хлопот по уходу за ребенком незаметно брала на себя свекровь. Теперь мальчика не с кем было оставлять, когда его матери нужно было, как она говорила, «пробежаться по городу». Но Светлана быстро решила эту проблему. Она стала оставлять малыша либо своей матери, либо срочно нанятой на почасовую работу няньке.

Однако Клавдия Афанасьевна продолжала много работать, обшивать клиенток, которых нельзя было терять, и не могла постоянно откликаться на просьбы дочери. А нянька оказалась слишком уж дорогим удовольствием. Когда стали заканчиваться деньги, подаренные им на свадьбу и заработанные Антоном на мелких подработках, Светлана оказалась запертой в квартире с ребенком на руках. Антон уходил рано, приходил поздно. Ночью он постоянно вставал к ребенку и потому выглядел усталым.

У них не оставалось времени на нежности ни вечером, ни днем, а ночью давно уже не было даже разговоров ни о каком сексе. Светлана не хотела решать эту проблему. Она боялась спирали, боялась принимать гормональные таблетки и очень боялась повторной беременности. Все другие пути решения вопроса тоже ее не устраивали (то ненадежно, то «невкусно», то долго…). Мало-помалу молодая женщина превратилась в злобную, вечно раздраженную, опустившуюся домохозяйку. Она начала много курить, и в маленькой квартирке с ребенком постоянный сигаретный смог быстро сделался невыносимым. Но Светлана во всем находила для себя оправдания: она еще так молода, ей так хочется тратить деньги, развлекаться, ходить в гости, в клубы, ездить за границу на курорты, а она вынуждена влачить это жалкое существование, терпеть эту ужасную, нищую жизнь…

Она жаловалась всем: матери, свекру, подругам, едва знакомым людям… И вскоре уже большинство из них смотрело на Светлану с осуждением, а на Житкевича-младшего – с жалостью. Однако Антон ничего не замечал. Он был слишком увлечен наукой, учебой, семейной жизнью, которая не казалась ему ни слишком тяжелой, ни слишком грустной. Ему удалось экстерном сдать экзамены за следующий курс, а это была большая нагрузка. Став отцом и мужем, он практически не мог заниматься дома, часами просиживал в библиотеке. И к тому же жена нагрузила его обязанностями по хозяйству. Молодой отец бывал с ребенком у врачей, бегал с ним на прививки, вставал к нему ночью, ходил на молочную кухню… Катастрофически не высыпался, стал хуже заниматься. У него накопилась усталость.

Однажды он решил было посоветоваться с отцом, но быстро отказался от этой затеи, с грустью заметив, насколько отдалился от него Николай Васильевич после смерти Анны Алексеевны. Дело не в том, что отец разлюбил Антона или сделался равнодушным к маленькому внуку, просто со смертью жены он как будто лишился той опоры, что незримо поддерживала его на протяжении всей жизни, потерял интерес ко всему и всем. Он стал реже навещать молодых, не смотрел на Костика даже в те редкие минуты, когда находился рядом с внуком. Теперь выходные он чаще всего проводил дома в полном одиночестве или в обществе заранее припасенной бутылки. Завел знакомство с какими-то странными субъектами, вел с ними долгие философские разговоры ни о чем и опускался с немыслимой быстротой.

Антон все видел и очень переживал за отца, однако мог приезжать к Николаю Васильевичу лишь изредка, когда это позволяли его дела и семейные обязанности, что случалось весьма нечасто. Сам же Житкевич-старший никакой инициативы к общению с Антоном не проявлял, и сын с отцом все более и более отдалялись друг от друга.

Глава 10

Однажды в субботу утром Антон отправился с Костиком на прогулку. Светлана еще спала: она любила допоздна засиживаться перед телевизором и вставала после таких ночных бдений лишь к обеду.

Антон, стараясь не шуметь, накормил сына завтраком, одел его, и они, взяв санки, тихо вышли за дверь. Снега в том году было много, и молодой отец, усадив Костика в санки, двинулся по знакомому бульвару, мимо детского сада, куда надо было уже скоро оформлять ребенка, через запорошенный белой поземкой сквер. Такая прогулка не мешала Антону думать о наболевшем: сын что-то лепетал, а его отец, двигаясь медленным, широким шагом, в это время прокручивал в голове возможные варианты решения своих проблем.

Они уже дошли до широкой магистрали, когда Антона вдруг осенило: он больше не может вариться в собственном соку, решать все вопросы самостоятельно. Он должен, просто обязан немедленно поговорить с кем-нибудь о своих делах. Ему нужен совет старшего, рассудительного и мудрого товарища. Отец был не в счет – его самого нужно теперь поддерживать. А вот профессор Лаптев…

Имя, так неожиданно всплывшее в памяти, подтолкнуло Антона к решительным действиям. Он не успел еще сформулировать для себя мысль: «Вот кто мне сейчас нужен!» – а его рука уже поднялась в высоком жесте. Он быстро погрузил малыша и санки в подкатившую машину, назвал адрес Ивана Петровича, и такси помчалось в сторону Ленинского проспекта.

Разумеется, ранним субботним утром профессор оказался дома и несказанно обрадовался неожиданному приходу Антона. У него, как обычно в каникулы, гостила любимая внучка. Настенька уже давно стала школьницей. Она обрадовалась, увидев малыша, заботливо помогла раздеть Костика и повела его играть в свою комнату. Мужчины получили свободу и смогли спокойно поговорить.

В аскетичной, но стерильно чистой холостяцкой кухне профессора Антон расслабился. Иван Петрович быстро приготовил для гостя несколько аппетитных тостов с сыром, поставил перед ним чашку ароматного кофе и уселся напротив. Антон давно уже отвык от того, чтобы за ним кто-то ухаживал, и эти простые и гостеприимные жесты старшего друга вдруг ввергли его в состояние, близкое к слезам. Только теперь он понял, как истосковался по нормальному общению, по теплу и заботе близких людей, по дружескому участию. Он и не подозревал, что сможет так открыться перед Иваном Петровичем, так распахнуть перед ним все тайники души, так подробно рассказать о наболевшем.

Не замечая, как бежит время, он поведал старому профессору о состоянии отца, о его депрессии после смерти матери. Рассказал и о том, что сам тоже близок к отчаянию, потому что запутался в своих семейных делах. Он не знал, как помочь отцу, прежде такому умному и сильному, – Антон вообще искренне недоумевал, как такие превращения могут происходить с людьми. Он не знал, как справиться с тоской по матери, которая столько лет незаметно опекала его и гордилась им.

Не знал он и что теперь делать со своей не прошедшей, но запутавшейся в каких-то силках любовью. Рассказывая Лаптеву о жене, о том, что у нее какие-то другие интересы в жизни, непонятные ему, Антону, он ни словом не пожаловался на Светлану. Утаил, что она бесконечно ноет, раздражается, сердится на них с Костиком… Но сказал профессору, что жена его, видимо, не создана быть домохозяйкой. Простая работа по дому, уход за ребенком – все это вызывает у нее отвращение, может быть, даже протест. Она настаивает на том, что муж должен ей помогать, и это требование, конечно, справедливо; Антон старается изо всех сил. Но если он полностью возьмет на себя обязанности по дому, то ничего не успеет сделать в науке, и это отразится не только на его карьере, но и на благосостоянии семьи, на финансовом положении той же Светланы… Ведь ему еще два года учиться, а халтурить в медицине нельзя.

Иван Петрович внимательно слушал Антона, ни словом не перебивая его и только время от времени кивая головой в знак того, что он все понимает. У себя дома профессор еще больше походил на старого доброго волшебника; его бородка оставалась все такой же безукоризненной, какой запомнил ее Антон при первой встрече на ВДНХ (только он ее слегка укоротил, и от этого как будто стал моложе), глаза – все такими же внимательными и лукавыми, улыбка все такой же приветливой. На фоне аккуратной и чистенькой кухоньки, где все необходимое хозяйственное оборудование было сокращено до минимума и тем не менее отвечало несколько даже изысканным вкусам хозяина, Лаптев казался Антону самым лучшим в мире слушателем.

– Вы знаете, Антон, я думаю, вы совершаете ошибку, которую и до вас совершали миллионы людей в мире, – неторопливо проговорил он, отпивая ароматный кофе из небольшой чашки и внимательно глядя на гостя из-под толстых стекол очков. – Вы смотрите на Светлану только как на свою жену, воспринимаете ее главным образом как мать Костика. А мы ведь все прежде всего люди, а потом уже чьи-то жены, мужья, отцы, матери, дочери… Подумайте, на что в жизни настроена, нацелена по-крупному ваша жена. Какой у нее характер, какие планы, мечты, что и кого она любит. И тогда вы поймете, что за женщина стала матерью вашего ребенка, с кем вы связали свою жизнь.

– Да поздно уже об этом думать, Иван Петрович, – отмахнулся Антон. – Дело сделано, сын растет. Ему в любом случае нужна мать, и другой у него уже не будет. Но беда в том, что иногда мне кажется, будто рядом со мной совсем незнакомая женщина. А то, что я прежде принимал за любовь, словно бы вовсе никогда и не существовало. Если все это было, то куда подевалось?

Лаптев молчал, покачивая головой. Он явно не хотел навязывать гостю свою философию жизни, свои ценности и свое отношение к миру. Ему не слишком-то понравилась Светлана, но Антон сам отвечал за свой выбор, свою семью, свое будущее. И, словно по какому-то молчаливому уговору, они перешли от конкретной проблемы к общим рассуждениям. Например, о том, можно ли переделать человека – объяснить взрослой женщине, что она неправильно живет, напрасно мучает себя и других… И пришли к неутешительному выводу, что сделать это, даже при наличии большой любви, в принципе невозможно. А потом они от семейных дел Антона как-то незаметно и быстро перешли к тому, что интересовало их больше всего на свете, – к медицине и электронике.

Короткий зимний день был уже на исходе, когда Антон с Костиком вышли от Ивана Петровича. Проведя время в такой дружеской обстановке, Антон как будто глотнул свежего воздуха. Конечно, семейная жизнь у него складывалась не совсем так, как хотелось, но теперь он опять был полон решимости не сдаваться. Сегодня все казалось ему по плечу. К тому же его очень радовало, что Костик выглядел таким довольным. Настенька, как выяснилось, прекрасно умела обращаться с малышами. Она занимала ребенка целый день: накормила его обедом, уложила спать, придумала для него кучу интересных игр. Костик не капризничал, чувствовал себя, как дома, и даже не хотел расставаться со своей новой подружкой.

С этого дня Антон стал часто бывать в доме у профессора; их совместная работа и дружба возобновились. Иногда Житкевич оставлял сына с Настенькой, и они с Иваном Петровичем получали возможность засесть в институте и хорошенько поработать. Лаптев и прежде был наставником для Антона, но теперь, когда у парня появилось столько проблем, как будто не имеющих прямого отношения к науке, профессор стал ему еще ближе. Целеустремленности, оптимизму, умению не сворачивать со своего пути Антон в те годы учился именно у него.

Работа была для Антона отдушиной, а семейная жизнь оставалась по-прежнему трудной и невеселой. Новые перспективы подстегнули его к успешному окончанию института. Он сдал государственные экзамены, защитил диплом по теме, близкой к тому, над чем они работали с Лаптевым, и в результате – чему удивлялись все окружающие – умудрился окончить институт с тем самым курсом, на который когда-то поступил, компенсировав два пропавших из-за армии года.

Костику тем временем пошел уже третий год. Он с удовольствием ходил в детский сад, был заводилой в группе, отличался подвижностью, бойкостью и общительностью. Любил громко, с выражением читать наизусть стихи, знал все буквы, отлично считал… Антон не мог нарадоваться на него и, глядя на родную мордашку, то и дело вспоминал так рано ушедшую из жизни мать: мальчишка и в самом деле становился все больше похожим на нее. И, грустя и утешаясь одновременно, Антон любил малыша всем сердцем.

Когда Антон получил диплом, у него был уже солидный стаж работы в научно-исследовательском институте, возглавляемом Иваном Петровичем Лаптевым. Тот зачислил любимого ученика к себе лаборантом, еще когда парень только окончил школу. И к окончанию вуза Антон оказался обладателем солидной научной биографии: за плечами у него уже было участие в нескольких научных разработках, выступления на научных конференциях, проходивших в Москве, соавторство в статьях такого крупного ученого, как профессор Лаптев.

Получив диплом, молодой медик сразу взялся за кандидатскую диссертацию, опираясь на то, что было у него к тому времени наработано. Быстрая защита только укрепила его и без того блестящие позиции, и через два года он уже был начальником отдела микроэлектроники в лаптевском институте.

Антон оказался на гребне успеха. Ему все удавалось, все радовало… Все – кроме отношений с женой и обстоятельств семейной жизни, которые зашли уже в столь глухой тупик, что превратились в постоянную, саднящую занозу в сердце.

А в стране как раз в это время началась перестройка. Открылись границы, стало возможным общение с иностранными коллегами; все вокруг закрутилось и завертелось. Наконец-то появились возможности продажи и покупки новых технологий, методик, разработок, программ… Более того, впервые ученые смогли продавать не только идеи, но и собственные мозги, и в открывшиеся шлюзы хлынули потоки отъезжающих за рубеж, готовых обменять свой интеллектуальный потенциал на заграничные гранты и зарплаты. В медицинском научном мире – как, впрочем, и в сообществе химиков, физиков, микробиологов и так далее – началось великое волнение.

И тогда интеллектуальная элита России разделилась на две категории. Одни ученые хотели работать так же, как и ранее – проводить эксперименты, исследовать, внедрять в практику свои разработки, публиковаться, «удовлетворять личное любопытство за государственный счет», как шутили еще в советские времена. Другие же принялись спешно учиться продавать эти самые новые технологии, разработки и прочее. Это были менеджеры от науки, хорошо знающие достижения страны в этой области, смело бросившиеся в рынок, так откровенно презираемый их коллегами из первого круга.

Антона тянуло и к первым и ко вторым. Как человек молодой он рвался на большую арену, на простор мирового сообщества, а как въедливый и азартный исследователь не мог и не хотел покидать свой узкий и кастовый мирок. Поэтому он мечтал совместить оба направления – старое и новое. Его стремление одобрял и сам Лаптев. И из Антона на самом деле со временем должен был выйти отличный ученый нового поколения – менеджер и исследователь в одном лице.

Отдел, которым в то время руководил Антон, заключил несколько крупных договоров. Появились первые, весьма большие по тогдашним меркам деньги. И их можно было смело тратить на оборудование, на заработную плату персоналу, на продолжение исследований. Антон, с головой уйдя в работу, радовался новым возможностям.

Как ни старался он проводить дома побольше времени, у него это получалось катастрофически плохо. Новый график не позволял ему расслабиться ни на минуту. Это были горячие деньки, страна перестраивалась, делались заготовки на будущее, и для семьи молодой ученый неизбежно превращался в воскресного папу. Многие его друзья и коллеги жили в таком же режиме, но у них были сильные тылы – нормальные жены, родители, помогавшие обеспечивать будущее семейное благополучие.

На Светлану же опереться было невозможно. Наоборот, она постоянно создавала Антону все новые и новые проблемы. Молодая, красивая женщина без конца жаловалась, упрекала его в том, что он не ходит с ней на концерты и не читает модных книжек, не принимает участия в ее светской жизни, не украшает ее существования… Иногда Антон с грустной усмешкой вспоминал фразу из прочитанного когда-то французского романа: «Жена вошла в семейную жизнь, как в кондитерскую, а меня представляла этаким кондитером, главная задача которого – усластить и украсить ее жизнь…» Светлана оказалась из разряда именно таких жен. Для нее муж, по сути дела, никогда не был авторитетом, а теперь, занятый непонятными для нее исследованиями, какими-то учеными советами и партнерами, он потерял в ее глазах остатки привлекательности.

Как мужчина Антон перестал ей нравиться сразу после рождения сына. Она связывала все изменения в организме, вызванные материнством, только с тем, что она позволила Антону любить себя, вышла замуж по ошибке, «из жалости», как она это называла. Вбив в голову, что спать с таким мужем для нее «одни убытки», Светлана сама убивала в себе остатки слабого влечения к Антону. «Пусть радуется, что выносила и родила ему его ненаглядного сына, – говорила она подругам. – Кому сейчас нужны такие, как он? Ограниченный человек, фанатик, трудоголик, сошедший с ума от своей науки… Да разве это муж?!»

Костик продолжал исправно ходить в детский сад, к счастью, болел очень редко и требовал все меньше внимания. Поэтому целыми днями Светлана принадлежала себе. Постепенно она нашла для себя новую компанию, которую составляли жены «людей с деньгами». Она могла познакомиться с будущей приятельницей у парикмахера, у косметолога или у маникюрши. Потом созвониться с ней, договориться о встрече и вместе отправиться в дорогую сауну, солярий или на какой-нибудь шейпинг в воде… Мест, в которых можно было с шиком потратить деньги и с удовольствием провести время, в Москве становилось все больше и больше. Светлана даже подумывала, не перевести ли ей Костика в пятидневный детский сад, чтобы стать еще свободней, но только там надо было платить гораздо больше, и она передумала.

В конце концов Светлана научилась требовать от мужа только одного, но зато все активнее и настойчивее, – денег. Да, денег: чем больше, тем лучше. На разрыв она не шла, поставив перед собой цель – соблюдать дипломатические отношения с Антоном, рассматривать мужа как человека, который может создать ей комфортные условия для беззаботной жизни. Но ее натура не могла выдержать даже таких, хотя и не обременительных для нее, но зато ненужных ей отношений. И Светлана устраивала скандалы – все чаще, все беззастенчивей. Она срывалась; скрытая неудовлетворенность и отсутствие любви подтачивали ее характер и нервы. Все, что бы ни сделал и ни сказал Антон, было заведомо не так. А он, заметив ее алчность и умение проматывать без остатка все деньги, что попадали ей в руки, начал разумно ограничивать жену в средствах.

Однажды, приведя утром сына в детский сад, Антон натолкнулся не на воспитательницу, которая в последнее время была с ним крайне суха, а на заведующую. И та с жаром выговорила ему, как возмущен весь персонал такими родителями, как Житкевичи. Им жалко мальчика, который страдает от необязательности родных, каждый раз переживает, когда мать забывает забрать его вовремя и воспитателям приходится вести его домой, поскольку садик уже запирают на ночь… «Раньше ваша жена хотя бы извинялась, когда находила малыша у моих сотрудников, а теперь, кажется, считает это в порядке вещей», – сурово отчитывала Антона пожилая женщина. А потом, помявшись, добавила, что еще ей кажется, что родители излишне суровы к ребенку: он нередко приходит в садик с синяками на спине, и это явно следы побоев.

Антон был потрясен услышанным. Он тоже видел однажды синяк у Костика, но Светлана объяснила ему, что малыш упал на детской площадке, где она каждый день с ним обязательно гуляет… Постаравшись не выдать своих чувств, Житкевич извинился перед заведующей и сослался на перегруженность, командировки и болезнь жены, пообещав тем не менее, что подобного больше не повторится.

Вечером Антон поговорил с женой и еще раз убедился в ее безразличии к собственному ребенку. «Да, – лениво и недовольно говорила Светлана, – пару раз я не могла забрать Костика вовремя и попросила посидеть с ним, причем не каких-нибудь чужих людей, а знакомых ему воспитателей. Я им потом заплатила, они остались очень довольны. А если бы и не заплатила… Подумаешь, делов-то! Ничего с ними не сделается, если и посидят с ребенком лишние полчаса».

Ее совершенно не интересовало, как относится к этим «опозданиям» сам Костик, что чувствует брошенный ребенок, оставленный в детском саду, как чемодан в камере хранения. А синяки на спине – ну да, она и не думает оправдываться. Она ему поддала и еще поддаст, если надо будет, он ведь такой вертлявый и непослушный! Мать она, в конце концов, или нет?! Имеет право!

Антону впервые пришлось серьезно задуматься о безопасности сына. Светлана была с ним груба, раздражительна, кричала на него по пустякам. Ребенок ее не интересовал. Антон и раньше замечал это, но не предполагал, что дело зашло столь далеко. Теперь, в таком озлобленном и каком-то отстраненном состоянии, она может причинить Костику вред. Он предупредил Светлану, что именно она отвечает за здоровье и воспитание сына, и, если еще хоть раз она позволит себе оставить ребенка в детском саду допоздна, он будет принимать меры. Впрочем, в тот момент Антон уже слабо верил в действенность своих предупреждений. Более того, он и не представлял, какие меры тут можно принять.

Такой деловой и решительный во всем, что касалось его работы, Антон совершенно терялся в семейных делах. Ведь все они были связаны с женщиной, по-прежнему вызывавшей чувство привязанности, воспоминания о безмятежных годах школьной любви и дружбы. Хотя ему никогда не приходилось встречать в женщинах такую жестокость по отношению к собственным детям, он уговаривал себя тем, что Светлана просто устала. Он надеялся, что ее раздражение против него и Костика со временем пройдет и она станет прежней, веселой и доброй Светкой, которую в старших классах обожала вся школа.

Однажды он пришел домой раньше обычного и застал в квартире незнакомую пожилую женщину. Она представилась ему как няня Костика, которая, по договоренности с хозяйкой, будет забирать ребенка из сада, готовить ему ужин и укладывать спать, дожидаясь прихода матери. Антон остолбенел: у них в доме будет регулярно бывать посторонний человек, претендующий на довольно высокую, как выяснилось, оплату, а жена даже не поставила его об этом в известность. И это при том, что Светлана по-прежнему не работает… Где же она собирается проводить вечера, если не может посвятить их ребенку? И что она вообще делает целыми днями?

Придя домой, Светлана с нарочитой томностью и усталостью рассказала мужу, что провела вечер в хорошей компании на даче у какой-то новой подруги. Антон стал расспрашивать более подробно, стараясь понять, что привлекает ее в новых знакомых, но ничего вразумительного добиться не смог. Светлана не пила, не употребляла наркотики и, как он считал, не имела любовников. Она просто любила шумные компании, танцы и застолье. Успех у мужчин, признание ее женских достоинств, комплименты ее внешности и нарядам – это был тот опиум, без которого она уже не могла жить.

Антон начинал понимать, что их пути расходятся. И все-таки он не мог смириться с тем, что некогда любимая, милая и нежная Светлана, его жена и мать его сына, – такое глупое, недалекое создание, такое никчемное существо. Он уговаривал ее восстановиться на юрфаке, предлагал заняться чем-нибудь по-настоящему интересным. Для него это означало реализацию в профессиональной жизни, серьезную карьеру. «Все же так легко исправить! – говорил он ей. – Что ты неистовствуешь, почему так маешься, не знаешь, куда себя приложить? Восстановишься в университете, окончишь учебу. Будешь специалистом, пойдешь работать. На юристов вон какой спрос! Даже у нас в институте юрист нужен; если хочешь, я тебя устрою».

При таких словах у Светланы появлялся какой-то ненавидящий, отчаянный взгляд, и она неизменно начинала рыдать, перемежая слезы возгласами: «Ты неблагодарная дрянь! Я все бросила, все потеряла ради тебя, а ты!..» Антон, инстинктивно защищаясь, отвечал, что не помнит, чтобы она чем-то таким уж серьезным для него пожертвовала. Истерические рыдания усиливались, и разговор переходил в большой скандал. Все было тщетно.

У Антона Житкевича оставалась одна радость, один смысл в личной жизни – это сын. Мальчик очень любил отца и с настороженностью относился к маме. И это тревожило и огорчало Антона, потому что создавало для Костика немалую моральную нагрузку, непосильную для его детской психики.

Глава 11

Начав серьезно заниматься бизнесом, Антон стал бывать в доме у Лаптева гораздо реже, но все же раза два в месяц неизменно проводил выходные у старого друга. Профессор с интересом выслушивал новости Антона – научные и личные – и всегда давал дельные советы. Иван Петрович, проживший свою жизнь при социализме, про рынок знавший только из книг, имел, тем не менее, широкие понятия о человеческой природе, и его взгляды часто помогали Антону взглянуть на свои отношения с тем или иным партнером по-новому. Эти постоянные встречи давно стали жизненной необходимостью и для Антона с Костиком, и для Ивана Петровича с внучкой Настенькой, нередко гостившей у деда.

Ее родители, сын Лаптева Борис с невесткой Галиной, некоторое время назад перебрались в Питер, не забыв, разумеется, и дочку, которая очень скучала по деду и любила гостить у него в Москве. Собственно, сам профессор Лаптев был коренным питерцем, однако когда-то решил, что столица предоставляет больше возможностей для научных контактов и перспектив для исследований. Квартира же его покойной жены в свое время перешла семье Бориса.

Сын Лаптева не пошел по научной части. Он был геологом, работал в геолого-разведочных экспедициях. С ранней весны они с женой уходили в поле, возвращаясь только к осени. Как большинство людей его профессии, Борис был мастером на все руки. Все умел, многое знал, обладал многими талантами: прекрасно пел и играл на гитаре, даже сам иногда, под настроение, писал песни, которые мгновенно становились популярными среди друзей. К тому же они с Настиной матерью оказались настоящими фанатами жизни на природе, «в полевых условиях». Поэтому, как только начинался сезон, они забрасывали Настеньку деду в Москву и отправлялись в поле. Иван Петрович, не одобрявший никаких страстей, кроме научных, частенько ворчал по этому поводу, но в глубине души радовался возможности заполучить ребенка в свои руки. Он договорился с соседней школой, и Настя попеременно училась то дома в Питере, то в Москве у деда.

Зимой, меж сезонами, Борис с Галиной занимались тем, что обрабатывали недорогие поделочные камни, собранные летом, и создавали из них экспозиции. Это приносило им не только эстетическое удовольствие, но и хороший заработок. Их камни легко расходились по Питеру, оседали в домах любителей минералов.

Каждую зиму Настины родители тосковали по настоящей полевой жизни. Городская квартира для них была все равно что клетка для зверей в зоопарке. Хотя им и зимой всегда хватало дел (бумажная работа по отчетам за лето, разбор образцов, подготовка к грядущим поездкам, их любимые минералы, наконец), все же это время казалось им потерянным. Их все равно тянуло на природу, это была их настоящая страсть. И насытить эту страсть зимой им помогал подледный лов. Причем Галина всецело поддерживала мужа в этом увлечении.

В тот год, в самом начале весны, в положенное время начался клев – пошла корюшка. Настя, давно привыкшая к своему положению «подкидной внучки» (так обычно, не без скрытого удовольствия, шутил ее дед), самостоятельно приехала в Москву на весенние каникулы. У них с Иваном Петровичем заранее была разработана серьезная большая программа всяческих развлечений: походы в кино, консерваторию, театр и даже в новомодные московские кофейни и кабачки, которые оба они одинаково любили.

Родители, оставшиеся в Питере, должны были отправиться на несколько дней на подледный лов и позвонить, как только вернутся. Но вместо них позвонила соседка. Она сообщила, что Борис находится в больнице где-то в пригороде, в тяжелом состоянии, а Галина погибла.

Иван Петрович с Настенькой немедленно выехали в Питер. Прямо на вокзале они взяли машину, погнали в указанное местечко и… все равно опоздали. За час до их приезда, не приходя в сознание, Борис умер. Оказалось, что с Настиными родителями произошло то, что происходит с неосторожными рыбаками на Финском заливе каждую весну. Льдина раскололась прямо под Галиной, и она стала быстро погружаться под воду: в валенках с галошами, в толстом тулупе у нее практически не было шансов спастись, она утонула почти мгновенно. Муж и еще пара рыбаков пытались ее спасти; Борис бросился в воду, звал жену, нырял, долго барахтался в ледяной воде, никак не хотел отказываться от своих тщетных попыток спасти жену. Те, кто был рядом, в конце концов вытащили его. Однако даже его тренированный, могучий организм не вынес длительного переохлаждения, и он умер в больнице, не приходя в сознание.

И Борис, и Галина были единственными детьми у своих родителей. Теперь семью Лаптевых постигла та же судьба, что и многих коренных ленинградцев, которые в блокаду лишились почти всех родственников. Дедушка с внучкой остались одни.

Придя утром на работу и узнав в институте о несчастье, постигшем Лаптева, Антон бросился к старому другу в Питер. Он был одним из первых, кто вошел в квартиру на Литейном после возвращения деда с внучкой из больницы. Иван Петрович осунулся и похудел. Глаза за толстыми стеклами очков покраснели и слезились, стали как будто еще меньше и беззащитнее. Профессор сидел в гостиной на диване, уставясь в пол, и не двигался.

Антон подсел к нему, обнял за плечи и сказал, неожиданно для себя перейдя на «ты»:

– Не надо, не сиди так. Лучше поплачь, легче будет.

Иван Петрович, так и не отведя взгляда от пола, не пошевелившись, произнес каким-то бесцветным голосом:

– Нет, Антоша. Мне теперь плакать нельзя, а то так и до могилы недалеко. А мне еще внучку поднимать…

Разумеется, Антон взял на себя всю организацию похорон и поминок. Забот было много, города он совсем не знал. Но ему на помощь пришли коллеги Бориса и Галины. Женщины молча хлопотали на кухне, молодые мужики, чем-то похожие на Бориса, такие же здоровые и бородатые, ездили договариваться в загс, на кладбище, к сторожам и могильщикам… Службы, которая взяла бы на себя организацию всего этого скорбного дела, тогда в Ленинграде еще не существовало, она появилась позже.

Антон возвратился из Питера в Москву вместе с Иваном Петровичем и Настенькой. Невысокий от природы, Лаптев, казалось, стал еще ниже ростом, горе придавило его. Он потерял сон, категорически отказывался принимать успокоительное или даже простые сердечные капли. Если бы не внучка, он, пожалуй, не пережил бы случившегося. Только ответственность за ребенка заставляла его как-то держаться.

После долгих раздумий о том, как лучше построить его общее с Настенькой будущее, Иван Петрович покинул пост директора института и остался заведующим лабораторией и ведущим научным сотрудником. Антон, принявший несчастье своего старшего друга и шефа близко к сердцу, теперь все реже виделся с ним на работе, но старался по-прежнему бывать у него по выходным. А ведь у него на руках был еще и отец, отдалившийся от всех и практически ушедший в себя, который тоже требовал внимания. Антон подумывал о том, чтобы забрать его к себе, но Светлана об этом и слышать не хотела и предлагала поместить Житкевича-старшего в какую-нибудь клинику нервных болезней со строгим режимом. Антон не соглашался, но приходилось признать: проблему ухода за отцом надо было как-то решать.

Антон успевал подумать о своих проблемах в течение коротких перекуров плотно забитого делами дня, во время переездов по городу, поздними вечерами, когда возвращался домой с очередных переговоров… И вот однажды, когда он, оказавшись дома, устало поцеловал Костика перед сном и быстро сообразил себе ужин, состоявший из самостоятельно сваренных пельменей, в квартире раздалась трель телефона. Житкевичу часто, и в урочное, и в неурочное время звонили коллеги и партнеры по бизнесу. Но это был особый звонок: на другом конце провода Антон услышал голос Сергея. Друг был в Москве и хотел с ним увидеться.

Сергей Пономарев почти никак не давал о себе знать все последние годы. Он не виделся с бывшим одноклассником после возвращения того из армии, не был на свадьбе у Антона со Светой. Да это и понятно, думал всегда Антон: ведь молодой дипломат проходил практику в Китае, затем работал в этой стране, строил карьеру… Сергей поздравил приятелей письменно по дипломатическому этикету – сразу и со свадьбой, и с рождением сына. Сообщал о себе всегда крайне скупо, и из его редких писем – не больше двух-трех за все время – ничего нельзя было понять о его жизни: какая должность, чем занимается, женился ли…

Зная друга, Антон понимал: если бы все было отлично, он бы непременно похвастался, сообщил о своих достижениях. А вот если жизнь складывается средненько – все как у всех, хотя и в Китае, – то и писать не стоит. Антон же вспоминал Сергея часто, особенно в последнее время. Ему очень нужен был близкий человек – и не пожилой, а его возраста, сходный с ним по мироощущению, который помог бы разобраться в тупиковой семейной ситуации Житкевичей. Дело в том, что лучше она не становилась: Светлана продолжала бойкотировать свои семейные и супружеские обязанности, где-то пропадала по вечерам и по выходным. И Сергей – единственный человек, думал Антон, который, хорошо зная и понимая Светку, сможет поговорить с ней по душам, может быть, в чем-то переубедит ее… А самое главное – объяснит ему, Антону, что он сделал не так и почему девка свихнулась.

Как ни странно, ему все еще казалось, что стоит только как следует поговорить со Светланой, и она все поймет, переменится, исправится. Обладая острым и цепким деловым умом, он по-прежнему оставался весьма наивным во всем, что касалось человеческих характеров и взаимоотношений мужчины и женщины. Ему очень трудно, даже невозможно было хотя бы на мгновение допустить, что жена не любит и никогда не любила его, что она просто расчетливая и циничная дрянь, которая многие годы использует его любовь, его заработки, его возможности. Нет, думал Антон, надо только немножко потерпеть, и все встанет на свои места. У них есть условия для нормальной жизни – работа, квартира, друзья, достаточные для безбедного существования деньги. У них есть воспоминания о школьной дружбе, есть чувство, которое связывало и все еще связывает их, а самое главное – есть прекрасный сын, который сделал их брак осмысленным. Это было то, ради чего стоило выстраивать отношения, сохранять семью, стараться простить друг друга.

А потому звонок, раздавшийся поздним вечером в квартире Житкевичей, ее хозяин воспринял как знак свыше. Он давно уже ждал Сергея, надеялся на встречу с ним, на прямой разговор и его дружескую помощь и поддержку. По подсчетам Антона, долгая стажировка молодого дипломата уже должна была бы закончиться.

Глава 12

Сергей шел к друзьям в субботу вечером, не забыв прихватить цветы для Светланы и пиво им с Антоном на двоих. Они не виделись так долго! Многое изменилось за это время; конечно, они остались молодыми, но одновременно сделались взрослее и мудрее… Впервые Пономарев направлялся в дом, который стал общим семейным домом для его старого друга и его первой любви; этого мужчину и эту женщину он хорошо знал по отдельности, но совсем не представлял себе, какой они стали парой.

Собираясь теперь увидеть Антона и Свету, Сергей испытывал чувство одновременно острое, сладкое и печальное. О старых школьных друзьях он думал, как о людях, которые погрязли в московском, весьма нелегком и скучном, как ему представлялось, быте. Наверняка они стали нудными бюргерами, озабоченными прежде всего кастрюлями, пеленками, заработками… Сергей твердо решил навестить их всего один раз. Совсем не появиться у них он не мог: они могли узнать о его возвращении от общих знакомых и обидеться. А зачем обижать людей и наживать врагов без особой на то необходимости? «Увижу еще раз своих школьных приятелей и потом попрощаюсь с ними навсегда. Ведь Светлана и Антон – семья, у них общий сын. Зачем нарушать их идиллию? Да и мне эти старые связи совсем ни к чему», – так решительно был настроен Сергей Пономарев.

Он собирался предстать перед друзьями в качестве профессионально сложившегося и материально обеспеченного дипломата, как личность неординарная, яркая, состоявшаяся. Он вообще любил чувствовать себя успешным человеком, который привык покровительствовать всем своим знакомым, кроме, конечно, тех, что принадлежали к дипломатическому кругу и прекрасно были осведомлены об истинном положении Сергея. О своем реальном теперешнем ранге (месте мелкого клерка, чиновника почти последней категории) он решил ничего ребятам не говорить. Кстати, и из Министерства иностранных дел он ведь не увольнялся: отец убедил его выждать, посмотреть, как пойдут дела у демократов. Так что представляться дипломатом он имел полное право. И незачем было Антону и Светке знать, что после стремительной отставки отца Пономареву-младшему больше не на что было рассчитывать в министерской структуре.

Выйдя из первого вагона поезда на станции метро «Новые Черемушки», Сергей быстро нашел нужный дом. Поднялся на пятый этаж, остановился у порога квартиры – приюта счастливых молодоженов, как он, усмехнувшись, подумал сейчас про себя, лучше других зная всю подоплеку и предысторию этого брака. Ну и гнездышко они себе свили! Пятиэтажный панельный дом, серый запыленный подъезд, грязные лестницы… Он пытался иронизировать, чувствовать себя снобом, чтобы избавиться от собственного волнения. Но холодок пробежал по коже, и руки невольно сжались, когда он нажал кнопку звонка и услышал за дверью топот детских ножек и звонкий крик: «Мама, папа, можно, я сам открою?»

Вот черт! Сергей ведь и забыл про ребенка. Цветы и пиво – разве так приходят в дом друзей после долгой разлуки?! Как дипломат, он был очень чувствителен к таким вещам. «Да, ну и лажанулся, – выругал он сам себя. – А ведь мне надо держать марку. Тоже мне, гость из далекой заграницы!»

Однако сокрушаться было поздно: дверь уже скрипела и открывалась. На пороге стояла интересная блондинка со злыми, но красивыми, широко распахнутыми глазами. Тщательно уложенные волосы, хороший макияж, ухоженные руки… Точеную фигурку (а она стала еще соблазнительней, невольно отметил про себя Сергей) обтягивали черные легинсы и ярко-оранжевая открытая майка. Увидев Сергея, она широко улыбнулась и наконец превратилась в Светку – ту самую Светку, что когда-то сидела с ним за одной партой, а позже страстно стонала в его объятиях…

Он и узнавал и не узнавал свою первую любовь в той женщине, что теперь обнимала его, хлопотала и вилась вокруг него вьюном. Разумеется, он ждал, что в этой квартире его встретят Света с Антоном, но чтобы у Светланы были такие резкие движения, такие злые глаза, такое стервозное выражение лица – какое-то иссушенное, точно изголодавшееся по счастью… – нет, этого он не мог себе представить. Да и вообще, он редко вспоминал и думал о ней, только если вдруг охватывала тоска по ушедшей юности, по родине, по верной дружбе школьных лет. Но такие минуты случались с ним все реже и реже, он совсем не скучал в Китае, окруженный друзьями, партнерами и коллегами. Да и китаянки, как он не раз имел случай убедиться, были отменно хороши во всех отношениях.

Конечно, иногда он чувствовал себя все-таки виноватым перед Светкой. Ошибка молодости – да, но какая пылкая и искренняя! Тогда, три года назад, родители поступили с ним жестоко. И это, несомненно, сделало Сергея циником; хоть он и считал теперь, что они были правы и заботились только о его благе, но больше ни одна из встреченных им женщин не волновала его так сильно.

А его между тем уже затащили в гостиную, плеснули в рюмку отличного коньяка, расставили на низеньком столике тарелки с закуской. Сергей заметил, что Антошка пытался держаться бодро, но в его глазах мелькает затаенная грусть. Именно так и должны выглядеть неудачники, решил Сергей и снисходительно пожалел друга: он выглядел так скромно в своей неброской домашней одежде! Правда, Антошка и прежде не обращал особого внимания на свой внешний вид, не любил слишком модную одежду; но сейчас вид у него был совсем какой-то запущенный. Отросшие волосы упрямо торчали, застиранная клетчатая рубашка имела неопределенный цвет, а растянутые джинсы висели мешком. Костик, такой же беленький, как родители, жался к отцу, разглядывая нового дяденьку с большим любопытством.

Мужчины какое-то время молча исподлобья рассматривали друг друга, а потом вдруг хором, одновременно спросили:

– Ну, как ты?.. – и засмеялись, почувствовав мгновенное облегчение. Сразу повеяло прежней близостью и теплотой, прошлыми, безвозвратно ушедшими годами.

Они заговорили сразу обо всем, и Сергей, расспрашивая Антона о его делах с видимой, немножко наигранной заинтересованностью одновременно внимательно оглядывался по сторонам. Ему тоже предстояло подыскивать себе какое-то жилье, скорее всего, маленькую квартирку где-нибудь на окраине – иных вариантов его нынешнее состояние дел не предполагало. У Светланы с Антоном, показалось ему, все было так модно и красиво обставлено! Вот заодно и проведу маркетинговое исследование по современной мебели и бытовой технике, решил Сергей и заговорил о том, что волновало его больше всего:

– По-моему, вы отлично устроились, ребята. Молодцы! Как у вас здорово… А мне, кстати, тоже надо что-то срочно придумывать с жильем; с родителями жить стало невозможно.

– Что, случилось что-нибудь? – мгновенно спросила Светлана. Ее голос прозвучал елейно-ласково, но на самом деле в глубине души она испытала чувство злорадного удовлетворения. Люди, которые когда-то отвергли ее, кажется, не могли похвастаться процветанием. Так им и надо!..

Гость коротко глянул на нее, внутренне усмехнулся и пояснил:

– Отец после девяносто первого года остался не у дел. Знаете, такое со многими случилось… – и, дождавшись сочувственного кивка от слушателей, продолжил: – Сначала сильно болел, теперь поправился. Но, разумеется, уже не работает – пенсионер. По дому слоняется, руководит процессом приготовления обеда. В кастрюли заглядывает, мать изводит. По три раза спрашивает: «Суп солила?»

– Да ты что? – ужаснулась Светлана. – А дача как? Он же обожал все эти дела – цветочки, огурчики… – Она ловко и быстро расставляла новые блюда, а сама смотрела – никак не могла насмотреться – на Сергея.

– Дачи больше нет. Она была государственная, и ее, конечно, отобрали. Поездки на курорты в ведомственные санатории также отпали. Осталась городская квартира, надежды на мою карьеру – и все. Вот так. Закат империи.

Сергей держался бодро, с подчеркнутой веселостью. Он был в порядке: в дорогих джинсах, при эксклюзивных швейцарских часах, с запахом изысканного мужского парфюма. У него пока еще были деньги, заработанные в Китае, и он с шиком тратил их на себя, наслаждаясь новыми дорогими московскими магазинами и тусовочными местами, которых прежде в столице днем с огнем было не сыскать. Все в его облике, казалось, кричало: у меня все еще впереди! Меня нельзя не заметить! Я еще буду успешен!..

Вскоре разговор, как это принято у русских, перешел на политику, на изменения в государстве. Суждения гостя были взвешенными. Он вращался в той среде, где об этом много говорилось, и вообще, политика была частью его профессии. Он хладнокровно говорил о людях поколения своего отца – некогда прочно сидевших в своих высоких креслах, а потом смытых демократической волной российских аппаратчиках. Рассказывая о тех немногих благах, которые остались его отцу (это было, в частности, качественное медицинское обслуживание, но уже по низшей категории, как у пенсионера), Сергей дал понять, что отец его обижен, озлоблен. И все-таки Пономарев-старший, опытный дипломат с большой выслугой лет, выдержал, не покончил жизнь самоубийством, как некоторые из его коллег. Хотя его опыт, даже в ранге консультанта, оказался почему-то никому не нужен и предавшая Отчизна продолжала его обижать, отец все же сумел не сломаться.

Кое о чем, разумеется, Сергей умолчал. Например, о том, что сам почувствовал беспомощность отца сразу, как только произошел путч. Еще тогда, в Китае, он понял, что теперь его отец не более чем обыкновенный мыльный пузырь. Без мощной государственной поддержки, вне структуры, которой Пономарев-старший был так предан, семья осталась практически без средств к существованию. Но об этих деталях друзьям знать было необязательно, и Сергей рассказывал о несправедливостях, постигших его семью, опуская некоторые детали, но зато с таким жаром, что Антон и Светлана приняли весь рассказ близко к сердцу. Хотя речь шла о круге людей, которых тот же Антон, например, терпеть не мог – он считал их стопором прогресса, они мешали ему и ему подобным жить и работать, – но все же это были родители близкого друга, и хозяева маленькой квартирки от души посочувствовали им.

Как-то так получилось, что разговаривали за накрытым всякими вкусностями столом в основном мужчины. Светлана была оживленной, но в беседе почти не участвовала, молча выполняя обязанности хозяйки. «Надо же, ни придирок, ни едкостей, – невольно удивлялся про себя Антон. – Ведет себя вполне прилично. Вот что значит привычный круг общения и старая дружба!..»

Через пару часов, извинившись, Антон поднялся из-за стола, пообещав скоро вернуться. Ему нужно было уложить спать Костика – мальчик бывал по-настоящему счастлив, когда отец находился дома, и требовал только его для исполнения этой миссии.

Как только дверь в детскую тихо и плотно затворилась, Сергей и Светлана прямо взглянули друг на друга, получив наконец возможность, о которой каждый из них грезил весь вечер. Чувства, толкавшие их друг к другу, были сильнее доводов разума и страха быть застигнутыми; страсть, неутоленное до сих пор желание, грустные воспоминания – все смешалось воедино. Сергей подошел к Светлане, обессиленно опустившейся на стул вместе с тарелкой, которую она в этот момент держала в руке, встал перед ней на колени и, притянув к себе, обнял, зарылся носом в пышные волосы. Это была его женщина. Нет, не так: его любимая женщина. И он ничего не мог с этим поделать.

– Как ты живешь? У тебя все в порядке? – спросил он тихо.

Она молча кивнула, не в силах произнести ни слова, и только сглотнула тяжелый комок в горле, мешавший ей говорить.

– Поговорить надо, – так же тихо продолжил гость. – Я позвоню тебе завтра. С утра. Ты будешь одна? – Он быстро отпрянул и сел на свое место.

– Буду ждать, – одними губами ответила Светлана.

И они заговорили о посторонних предметах, об общих знакомых. И вновь получалось так, что говорил в основном Сергей – уверенно, с апломбом, щеголяя знаниями и твердыми суждениями обо всем на свете. Когда возвратился Антон (Костик обычно засыпал быстро), Светлана, сославшись на усталость, почти сразу оставила мужчин. А старые друзья проговорили почти до утра. Как ни странно, им по-прежнему было легко друг с другом. Антону – потому что он высоко ценил дружбу и ни о чем не догадывался, а Сергею – потому что он ни в чем не считал себя виноватым перед школьным приятелем и рассчитывал извлечь из их отношений какую-нибудь выгоду.

Несмотря на то, что ночью он почти не спал, Сергей позвонил Светлане, как и обещал, с самого утра, сразу после десяти. И роман их вспыхнул с новой силой. Пономареву необязательно было ходить на службу каждый день к девяти часам; можно было явиться туда и попозже, после обеда – его отдел переживал реструктуризацию, и будущее всех молодых клерков от дипломатии было еще неясно. А потому у него появилась масса свободного времени для личной жизни. Сначала, соблюдая осторожность, они встречались тайно, исключительно в первой половине дня, в квартире Светланиной матери. Потом понемногу стали утрачивать бдительность; их новым приютом стала маленькая квартирка Сергея, наконец приобретенная им, а затем и многочисленные кафе, ресторанчики, кофейни, где они рисковали быть увиденными знакомыми, но почему-то уже не опасались этого.

Светлана как будто проснулась. Ее апатию, ее недовольство жизнью как рукой сняло. Она оживилась, глаза ее засияли мягким и таинственным светом, как бывает с женщиной, которая любит и любима. С Костиком она стала терпеливее и снисходительней, с Антоном – не так остра на язык, не так груба. Она уже не срывалась на крик при каждой проказе ребенка, научилась доходчиво объяснять ему его ошибки, а с мужем могла быть даже приветливой.

Молодая женщина и раньше тщательно следила за своей внешностью, а теперь вообще принялась с удвоенной энергией посещать портних, парикмахерш, маникюрш… Светская жизнь была заброшена; на все приглашения подруг посетить тренажерный зал или выпить чашку кофе в модной кофейне она неизменно отвечала, что занята, как-нибудь в другой раз. Свидания с любовником заменили ей все – рестораны, вернисажи, ночные клубы и сборища на дачах.

Теперь Света убедилась: все, что ей нужно в этой жизни, – это Сергей Пономарев. Даже не его деньги, не его положение в обществе, не его связи – только он сам. Она упивалась любовью к нему, совсем забыв о муже и сыне. Когда у Сергея появилась квартира, Светлана в первый раз не пришла домой ночевать, сказав Антону, что едет к приятельнице на дачу. Потом это стало нормой; в такие дни она уговаривала посидеть с ребенком свою мать или какую-нибудь нанятую на раз женщину.

Антон был хоть и наивен в том, что касалось его семейной жизни, но все-таки неглуп; он видел, что жена переживает какое-то новое страстное увлечение. Об этом говорило все: ее снисходительность к нему и Костику, постоянно радостный вид, шепот по телефону, регулярные отлучки. Понаблюдав за ней немного, он понял, что у Светланы появился любовник. И был потрясен тем, насколько безразличным это ему показалось.

Тем не менее он должен был убедиться в своих догадках. В Москве как раз появились первые частные сыскные агентства. И велик был соблазн, не пачкая рук, заплатив лишь деньги, узнать, где бывает его жена. Но, подумав как следует, он решил, что нельзя так опускаться. Это ниже мужского достоинства. Поразмышляв еще немного, он решил обратиться за советом к ближайшему другу. Так уже он сам, по собственной инициативе, набрал номер Сергея Пономарева.

Мужчины встретились в подвальчике «У дяди Гиляя». В уютном полумраке, при свечах, за резным столом темного дерева – они едва могли различить лица друг друга в этой полутьме – Антону почему-то легче было рассказывать другу о неудавшейся семейной жизни именно в такой обстановке. В этот раз говорил в основном Житкевич, ему нужно было разобрать свою запутанную и неподдающуюся логике ситуацию с человеком, который знал и его, и Светлану лучше, чем кто бы то ни было. И он откровенно рассказал Сергею, что Светлана оказалась плохой женой, холодной женщиной, черствой и грубой матерью – он впервые употреблял вслух подобные эпитеты, говоря о Свете, впервые рассказывал постороннему все как есть, без прикрас.

А Сергей внимательно слушал, одновременно делая вид, что поглощен аппетитным мясом в горшочке, и опасаясь поднять на Антона глаза. Ему было не по себе. Друг абсолютно во всем прав. Светка – плохая жена и никудышная мать; он успел убедиться в этом из ее высказываний по поводу мужа и сына, себялюбивых слез, каждый раз сопровождавших ее рассказ о том, как она несчастна… А во всем виноваты его, Сергея, родители; может быть, не вмешайся они тогда в их отношения, она вышла бы замуж за любимого человека, и все было бы иначе. Но хода назад нет. Светка – дрянь, а Антошку жалко, и все-таки именно со Светой он, Сергей, связан особыми узами, которые для него значат больше, чем старая дружба с Антоном.

Надо было выкручиваться. И, вытерев салфеткой жирные губы, Пономарев сказал:

– А тебе не приходило в голову, что у нее просто нервное расстройство? Ну, скажем, после родов. Это у многих бывает. Может, с тех пор все и началось, может, ее надо подлечить. Ты же врач, прими меры.

– Нет, – покачал головой Антон. – Она вполне здорова. Это что-то другое, не связанное с медицинскими проблемами. В крайнем случае что-то психологическое, но никак не соматическое. А еще вернее – банальная интрижка.

Сергей ощутил странный испуг. Холодок пополз между лопатками. Но, устыдившись собственной реакции, он тут же принялся уговаривать себя: «Чего я боюсь? Даже если Антон и выяснит все наверняка, он ведь не Отелло, чтоб душить меня или Светку. Но почему он вызвал для совета именно меня? Неужели действительно догадывается?»

Мысли вихрем пронеслись в его голове. Собственный голос он услышал точно издалека, как будто говорит совсем другой человек:

– Ты с ума сошел! Чтобы Светка – и банально изменяла мужу! Быть того не может. Ищи собственную вину, дружок.

– Ты серьезно так считаешь? – искренне удивился Антон.

– Да. И не надо сваливать все с больной головы на здоровую. Знаешь, – и Сергей потянулся чокнуться с другом давно налитыми рюмками, плотоядно поглядывая на темно-янтарную жидкость в них, будто главное, что его сейчас интересовало, – это качество коньяка, – я давно понял: в брачных неурядицах обычно бываем виноваты мы, мужики. Ну что ты хочешь от замученной бытом, усталой, не так давно родившей женщины? Ведь им жизнь дается куда труднее, чем нам, самцам! – И он хохотнул, всем видом показывая, как несерьезны и беспочвенны все претензии Антона.

Они помолчали. А потом Пономарев, подцепив вилкой перламутрово поблескивающий ломтик красной рыбы с блюда, укоризненным голосом произнес:

– Она ведь так много для тебя сделала!..

Антон прерывисто вздохнул, услышав в словах друга знакомый мотив. Аргументы Сергея были примерно те же, что и у Светланы. И все-таки уверенность Пономарева в своей правоте обезоружила Антона. Он доверял старому и лучшему другу. Кому же еще ему оставалось верить?! У него, Антона, наступили тяжелые времена, и слава богу, что такой друг у него есть.

Сергей тоже был доволен состоявшейся встречей; ему казалось, что во время разговора ему легко удалось не только отвести от себя возможные подозрения Антона, но и помочь Светлане остаться в глазах мужа более порядочной, нежели она была на самом деле. Однако вскоре выяснилось, что радость Сергея была преждевременна: уже через пару месяцев Светлане надоела подпольная жизнь. И она стала настаивать на том, чтобы признаться во всем Антону. Уйти от него, открыто жить с Сергеем… Ей было важно наконец-то вырваться из этого порочного круга. Ведь она, по ее собственному признанию, никогда не любила мужа; ее толкало к нему сначала одиночество, потом – чувство долга и жалости, ощущение безвыходности положения. Но теперь, когда она опять сошлась с человеком, которого любит, она больше никогда не сможет спать с законным мужем. Их ничего не связывает, и для нее пытка – находиться в этом доме. А что касается Костика, объясняла она Сергею, то она не станет обременять любимого чужим ребенком: малыш вполне может обойтись и без нее. Антон такой отец, что заменит любую мать.

Но в своих планах, похоже, молодая женщина просчиталась. Сергей был категорически против афиширования их любовных отношений. Он внушил Светлане, что, если уж ей так невыносимо в доме мужа, она может на время уйти жить к матери. Подождать немного, оглядеться, приучить всех знакомых – и Антона в первую очередь – к мысли о том, что их окончательный разрыв предрешен и неминуем… И только потом, попробовав жить по-новому, можно принимать какие-то окончательные решения.

Сергей, пожалуй, был единственным человеком, имевшим на Светлану абсолютное влияние, а потому спорить с ним она не решилась и в результате сделала так, как он просил. Антона ничуть не удивило ее решение об уходе – он был подготовлен к нему всеми предыдущими годами их брака. Он был внутренне готов к разрыву, и единственное, на чем собирался настаивать, – это то, что сын останется жить с ним. Костика он ей не отдаст! И, несмотря на то, что Антон давно не питал никаких иллюзий по поводу материнских инстинктов жены, даже для него стало неожиданностью то, как легко она согласилась на такое условие.

Было решено, что развод они оформят позднее, по первой же просьбе Светланы. Ее уход не вызвал в доме ни душевного напряжения, ни слез, ни скандалов – она просто собрала вещи и тихо исчезла, – и, может быть, именно поэтому Костик даже не заметил, что отсутствие матери из эпизодического стало постоянным. В квартире воцарились тишина, порядок, уют. Антон нашел женщину, которая согласилась присматривать за Костиком, брать его из детского сада, кормить ужином и укладывать спать в те дни, когда он будет задерживаться на работе. Это была одна из подруг покойной матери Антона, хорошо знакомая ему с детства. И он мог рассчитывать на нее как на своего, верного ему человека.

В редкие свободные для Антона вечера отец с сыном что-то мастерили, рисовали, читали вместе. Иногда бывало и так, что Антон занимался своими расчетами, с головой погружаясь в них, а Костик, примостившись рядом с отцовским столом на ковре, играл самостоятельно, строил из кубиков дома и гаражи, раскрашивал картинки. Им было хорошо вместе, и Антон никогда не уставал от общения с сыном. Внимательно следя за его развитием, он радовался неуемной детской фантазии Костика, его способностям и изобретательности. И, вспоминая Светлану, неизменно изумлялся про себя, как она смогла согласиться на расставание с ним, как смогла бросить такого умного и трогательного ребенка.

Глава 13

Выходные Антон по-прежнему любил проводить у Лаптевых. Костик и Настя привязались друг к другу, как брат с сестрой. Когда они бывали вместе, взрослым не приходилось заботиться о том, как бы развлечь или занять ребят. И Антон с Иваном Петровичем могли спокойно уделить время своим научным делам.

После гибели сына и невестки вся жизнь Ивана Петровича была посвящена воспитанию внучки и любимой работе, в которой старый ученый находил забвение. Внешне со своими сотрудниками профессор Лаптев держался спокойно, сдержанно, как и прежде; он был настоящим интеллигентом, человеком, который не привык навязывать свои чувства окружающим и не любит обременять их своими горестями. Но Антон имел возможность наблюдать его в домашней обстановке, когда Лаптев позволял себе немного расслабиться и выглядеть таким, каков он есть на самом деле. А потому Антон не мог не заметить, как после малейших физических усилий лоб старика покрывала испарина… Он настоял, чтобы Иван Петрович занялся своим здоровьем, прошел полное обследование. Профессора положили в академическую клинику и очень скоро объявили приговор: уже успевший стать запущенным диабет. Понятно было, что таким образом на Лаптеве сказались стресс, горе, загнанное внутрь.

Иван Петрович еще больше ограничил хождение на работу. Мало-помалу он, кажется, совсем потерял интерес к исследованиям, к лабораторным экспериментам. Он постоянно что-то писал, куда-то звонил, но при этом, вопреки давним привычкам, не показывал своему молодому другу новых записей и не спрашивал его совета. С Антоном они обсуждали теперь главным образом общую стратегию развития их совместного научного направления. А вскоре профессор и вовсе перешел на должность внештатного консультанта и стал появляться в институте совсем редко.

Однажды в конце недели, теплым апрельским вечером, Антон решил, как обычно, проведать своего учителя. Он позвонил, предупредил о приезде. Голос Ивана Петровича ему не понравился – он был слаб как никогда, и Антон поторопился пораньше закончить свои дела. Зашел за Костиком в детский сад, по дороге накупил всякой диетической еды и вскоре уже стоял на пороге такой знакомой ему квартиры на Ленинском проспекте.

Иван Петрович улыбался в окладистую бороду, глаза его поблескивали из-под очков, как прежде, голос звучал молодо и весело. И Антон обрадовался: ну конечно, он ошибся, ему просто показалось, что профессор слаб и болен… Конечно, болезнь его дает о себе знать, но все-таки она, наверное, не так страшна, как ему думалось раньше. Живут же люди с диабетом довольно долго – годами, десятилетиями…

Хозяин поставил чайник, Антон начал вынимать из пакетов овощи, фрукты и особые сладости с ксилитом, купленные специально для Ивана Петровича. Ему доставляло удовольствие разнообразить его скудный рацион чем-то новеньким, полезным и, главное, разрешенным при строгой диете старика.

Все вместе они сели за стол, обменялись новостями и шутками. Дети быстро покончили с ужином и убежали в комнату к Насте; она недавно освоила новую компьютерную игру и торопилась скорей приобщить к ней младшего друга. Вообще, судя по общению с малышом, у нее открылся просто потрясающий педагогический дар, который, как уверял Антон, грех было бы зарывать в землю.

Когда мужчины остались одни, Иван Петрович внезапно сделался серьезным и строгим, с него точно разом слетела вся веселость.

– Я хочу сказать вам, Антон, нечто важное. – Он до сих пор, несколько старомодно и мило, был со своим давним учеником на «вы». – Пожалуйста, отнеситесь к этому разговору внимательно, ладно? Я так давно готовился к нему…

Антон шутливо поднял тонкостенный бокал с сухим вином (иногда, совсем редко, они с профессором позволяли себе приобщиться и к этим, запрещенным Лаптеву радостям) и торжественно провозгласил:

– Что бы это ни было, уверен: вас ожидает успех! Наверное, вы открыли что-нибудь достойное Нобелевской премии?

Однако Иван Петрович шутки не поддержал. Нетерпеливо мотнув головой в знак того, что он просит не перебивать его, профессор строго продолжил:

– У меня есть изобретение, о котором вы когда-то уже слышали. Но вряд ли даже вы, Антон, мой лучший ученик, отдаете себе отчет в том, какое у этого открытия будущее. Мне – увы! – уже не удастся довести идею до ума, дождаться ее практического воплощения. Но я абсолютно уверен, что на мой «металл с памятью» будет большой спрос!

– Металл с памятью? – переспросил Антон, желая быть уверенным, что точно понял профессора.

– Да. Речь именно об этом. И я не хочу, чтобы с моим изобретением поступили так же, как с телевидением или радио. Вы ведь помните эту историю, да?.. Радио, например, изобрел наш русский исследователь Попов. А некто Маркони только запатентовал изобретение… Но тем не менее именно он значится теперь во всех учебниках как изобретатель радио, именно он получил за это большие деньги, и с юридической точки зрения к этому факту не подкопаешься.

Лаптев тяжело поднялся, несколько раз прошелся по кухне, знакомой гостю до последних мелочей. Зачем-то поправил стаканы, и без того стоявшие в буфете в идеальном порядке, помолчал. И потом, подняв на Антона уставшие, выцветшие от старости глаза, твердо сказал:

– Прошу заметить, Антон (я специально ставлю вас в известность об этом сразу же), мое изобретение уже запатентовано. На два имени: на мое и на ваше. Открытие наверняка сулит большие прибыли, я в этом уверен. Но его необходимо успешно, разумно, грамотно, как сейчас говорят, раскрутить. А времени на это у меня уже не остается…

До сих пор молчавший Антон попытался было запротестовать, но Иван Петрович опять не дал ему выговорить ни слова. И Житкевич подчинился старику: очевидно было, что разговор и в самом деле крайне важен для него, продуман до мелочей и является чем-то вроде научного завещания другу и ученику.

– Так вот, сделать мое изобретение известным, найти на него покупателей – это будет нетрудно, уверяю! – я поручаю вам. Но при одном условии. Вот оно: половина прибыли в будущем должна принадлежать моей внучке. Она – наследница патента, и я позаботился оформить все это надлежащим образом. Но вы знаете, какие на дворе времена… Тем не менее вам – именно вам – я доверяю. Вы сейчас мой самый близкий друг и коллега, к тому же умница, человек порядочный и преданный. Ближе вас у меня никого нет. И когда я уйду, у Насти останетесь только вы. По крайней мере, до тех пор, пока у нее не появится собственная семья.

Он залпом выпил вино, которое еще оставалось в его бокале, и закончил:

– Я дарю вам свое изобретение. Только прошу вас: не забудьте про мою внучку!

Антон слушал молча. Ему было невыносимо жалко профессора. Тот не был старым человеком – по годам Лаптев приближался всего лишь к семидесяти, – но коварная болезнь подтачивала его силы. Конечно, Антон и раньше слышал про «металл с памятью» – это было одно из многих, весьма перспективных совместных направлений их работы. Но Житкевич считал, что время этих исследований (по крайней мере, в их практическом применении) еще не пришло, и не предполагал, что старый профессор именно этой разработке придает такое большое значение.

Но Антону было ясно одно: это не тот случай, когда можно возражать и спорить. Несмотря на весь свой скепсис по отношению к «новому гениальному открытию», он обещал Ивану Петровичу сделать все так, как тот просит. И Лаптев в тот же вечер передал ему все нотариально заверенные бумаги на владение патентом.

Изучив их дома, Антон серьезно призадумался. Он знал, что Лаптев – при его колоссальном опыте и интуиции – довольно редко ошибается. И в то же время его иногда «заносит»: профессор, как все нестандартные люди, был отчасти фантазером и некоторым изобретениям придавал слишком большое значение. Однако содержание документов выглядело настолько весомо, что Антон решил: необходимо заняться ими всерьез, проверить, на чем основаны прогнозы Лаптева. И Житкевич поднял все бумаги по этим разработкам.

Итак, «металл с памятью». Это, если говорить попросту, не вдаваясь в научные тонкости, особого рода сплавы из никелид-титана. Их свойства удивительны: при охлаждении металл становится легко деформируемым, ему можно придать любую форму, а после того, как металл нагревают (например, погружают в воду сорока пяти – пятидесяти градусов), он принимает первоначальную форму. Да, здесь, разумеется, можно найти области медицинского применения. Прежде всего в хирургии, где нужна фиксация. При травмах, при болезнях позвоночника, при переломах конечностей… Узкая специализация? Ни в коем случае! Напротив, весьма широкая, потому что открывает поистине неограниченные возможности для медиков нового века. Чем больше размышлял Антон над этим чудесным металлом, тем более удивительными представлялись ему возможности его использования.

Им можно фиксировать переломы костей, позвонков, поясничных дисков, можно скрепить грудину после операции на сердце. И в челюстно-лицевой хирургии найдется применение этому фиксатору, и в некоторых видах консервативного лечения, при мануальной терапии, например… Причем это только то, что намечено самим Лаптевым. А со временем наверняка появятся еще и другие области применения никелид-титана.

Действительно, если выйти на мировой рынок, откроется золотая жила. Вся технология и области применения были продуманы настолько точно, все бумаги оформлены так грамотно, что теперь Антон перестал считать старого профессора романтиком от науки, этаким Паганелем-бессребреником, каким тот казался ему еще совсем недавно. Пожалуй, ему бы еще немного удачи и здоровья – и не было бы в России более крепкого ученого-предпринимателя, нежели Иван Петрович Лаптев. «Настоящий капиталист от медицины, человек новой формации!» – довольно усмехнувшись про себя, подумал Антон о старом профессоре.

Житкевич начал предварительное изучение спроса на новое изобретение профессора. Оказалось, что пациентов, страдающих спинально-мозговыми патологиями, при которых можно было бы использовать «металл с памятью», довольно много. Но специалистов, готовых применить новую технологию в своих клиниках, раз-два и обчелся. Среди них, главным образом, были молодые хирурги из стран западного мира, врачи с незашоренным взглядом и передовым мышлением. И если удастся продать «металл с памятью» хотя бы им, через какое-то время успех обеспечен!

Применение «металла с памятью» на практике означало, что пациент, обреченный на пожизненное пользование инвалидной коляской, вновь обретет подвижность, сможет жить полноценной жизнью. За это люди будут платить большие деньги, и в тех клиниках, которые отважатся на применение новой методики, наверняка выстроятся очереди. Ради этого стоило рискнуть!

Антон вспомнил свою первую встречу на ВДНХ с профессором Лаптевым. Вспомнил рассыпавшиеся по полу позвонки огромной модели скелета и то, как долго и тщательно собирал, скреплял их после этого в единое целое. «Металл с памятью» сможет сделать это куда быстрее и квалифицированнее; будучи использованным как фиксатор, он сможет то, чего еще никогда не умела медицина: «чинить» позвоночные столбы… И, осознав масштабы и перспективы изобретения профессора Лаптева, Антон принялся за работу. Он должен сделать так, чтобы имя Ивана Петровича навсегда осталось в российской и мировой медицинской науке.

Глава 14

Эксперименты, которые оказались необходимы для реализации идеи Лаптева, требовали энергии, времени, полной отдачи сил, а главное – больших денег. Эти большие деньги можно было найти только с помощью паблисити – раскрутки, известности, рекламы. Между тем специалистов по рекламе среди знакомых Антона никогда не было (он вращался совсем в иных кругах), а отдавать продвижение своего вынянченного, но еще не полностью окрепшего детища непроверенным людям они с Лаптевым не хотели. Дело в том, что среди так называемых пиарщиков и рекламистов в то время крутилось очень много подозрительной публики, рынок еще не сложился, технологии были не отработаны; можно было наткнуться на настоящих воров, способных «увести» идею у ее авторов. И большинство ученых их круга, если не хотели провалить дело, сами занимались рекламированием своего продукта.

Пока Антон думал, как начать раскрутку лаптевской идеи, с какого конца подойти к этому непривычному для него делу, пока читал переводные книжки, забавные для русского человека тем, что о простых вещах в них говорилось с преувеличенной серьезностью, случилось вот что. Однажды утром в его лаборатории раздался телефонный звонок, и некто вкрадчивым голосом, полным обманчиво-мягких ноток, сказал, что о новых экспериментах Житкевича ходит масса интригующих слухов, и пригласил его поучаствовать в съемках телевизионной программы «Доброе утро». Эту популярную программу во время завтрака смотрела вся страна, и участие в ней для любого ученого, тем более такого молодого, было делом вполне престижным. Запись эфира делали поздно вечером, когда во Владивостоке уже было утро, и потом крутили по всем часовым поясам.

Антон впервые в своей жизни был «гостем телевизионной программы». Его предупредили, что эфир прямой и он будет говорить с публикой Дальнего Востока, что называется, глаза в глаза, в режиме живого времени. Разумеется, Житкевич волновался: хотя у него и был опыт публичных выступлений, как у любого лектора и участника научных конференций, но, как правило, самая большая аудитория в его жизни не превышала двадцати (если это были студенты) или сотни (на конференциях) человек. Причем там для него все было заранее ясно, говорил он по строго определенной теме. А тут – прямой эфир, миллионы слушателей, очень разных по уровню восприятия и образования. Вдобавок еще возможность любых вопросов, свободная беседа с ведущим… Нет, как хотите, а с таким в его жизни ему еще сталкиваться не приходилось.

Но Антон не был бы Антоном, если бы растерялся и опустил руки. Он заново пролистал книжки тех самых хитрых и одновременно простых американцев, взял на вооружение пару приемов для привлечения внимания публики, завоевания ее доверия, составил с помощниками сообщение о «металле с памятью», которое было бы интересно обычным людям, а не только ученым, и в назначенный вечер отправился на присланной за ним машине в Останкино.

В результате, когда Антон оказался один на один в студии с известным ведущим Андреем Никитиным, ему пригодились все его уловки. Ведущий оказался настоящим профессионалом, играл роль такого наивного простака, что рассказывать ему об открытии было одно удовольствие. Никитин только что прошел стажировку на одном из крупнейших телеканалов Америки, и теперь этакая детская непосредственность была его изюминкой. Как человек сообразительный, он быстро понял, что речь идет о действительно большом изобретении и именно ему, Андрею Никитину, принадлежит историческая миссия рассказать о новой медицинской сенсации на всю страну. Поэтому он не скупился на хвалебные слова и эпитеты «металлу с памятью», на громкие заявления о его огромной пользе для всей российской и мировой хирургии.

На руку Житкевичу сыграло и то, что ведущий был человеком вполне современным, неплохо разбирался в маркетинговых проблемах и быстро свернул разговор на финансовое обеспечение научной разработки. Тут-то Антон и использовал заранее приготовленный им «рояль в кустах»: сообщил, что огромные финансовые вложения во внедрение идеи готова сделать известная китайская фармацевтическая компания, от нее уже поступили соответствующие предложения, но институт и сам автор разработки, профессор Лаптев, крайне заинтересованы и в отечественных инвесторах…

Этот момент возник в разговоре не случайно, он был очень важен и для Ивана Петровича, и для Антона. Им обоим было по-настоящему обидно работать только с иностранцами, где требовались дополнительные усилия, преодоление языкового барьера и масса других препятствий. Но дело, разумеется, было не только в сложностях: они оба боялись, что отечественная медицина, где так много знающих специалистов, из-за отсутствия средств пропустит и это изобретение, как многие другие, уплывшие за рубеж. Клиники страны окажутся без новейшей технологии, а российские пациенты – без помощи. И Антону в этом выступлении крайне важно было не только заявить о себе, озвучить на всю страну термин «металл с памятью» и связать его с именем института, но и расставить приоритеты: прежде всего они с Лаптевым хотели бы внедрить изобретение в России.

Однако, несмотря на то, что сообщение Антона было прокомментировано несколькими специалистами, в один голос утверждавшими, что эта разработка уже сегодня может принести миллионы долларов, несмотря на полный успех интервью (в тот же день в институте раздались звонки со всей страны), все же финансовой проблемы, разумеется, программа не решила. Хотя для приема звонков в лаборатории пришлось выделить специального человека, едва успевавшего отвечать на них, но звонили либо родственники пациентов, которым ученые пока ничем не могли помочь, либо просто любопытные, либо люди явно богатые, но с неясными намерениями… И после анализа поступивших предложений выяснилось, что реальным партнером для них по-прежнему остается лишь китайская сторона, о сотрудничестве с которой они еще не думали всерьез.

Впрочем, у передачи оказались и иные последствия, да такие, о которых Антон не мог даже предполагать. Дело в том, что «Доброе утро» смотрели и Сергей со Светланой. По версии, разработанной для Антона Житкевича, его жена все еще обитала в маленькой квартирке у матери, но на самом деле почти все ночи она проводила у возлюбленного. И хотя Сергею порой казалось, что эта связь его тяготит, что безмозглая, хоть и хорошенькая Светка начинает ему порядком надоедать, никаких радикальных мер в сложившейся ситуации он пока предпринимать не собирался.

В то утро они проснулись необычно рано: Сергею предстояло отправиться в короткую командировку, и самолет улетал в одиннадцать утра. Телевизор в его квартире был установлен прямо перед кроватью: он любил засыпать, поставив свой новенький японский «Сони» на «слип», и, просыпаясь, сразу шарил рукой в поисках пульта, всегда лежавшего рядом.

С утра, перед разлукой, они занимались любовью. Включенный на малую громкость телевизор работал как фон; Сергею нужна была сводка погоды в Италии. И вдруг ухо обожгло знакомое имя, а потом и голос Антона. Светлана вскочила первая. Выскользнув из-под одеяла, она намертво приклеилась к экрану.

– Смотри, Антошка! Вот это да! Как держится, и стрижка приличная, и костюм… Это, наверное, его в студии так облагородили. У них же есть гримерная, да? – Света тараторила как заведенная, не отрывая широко распахнутых глаз от экрана.

– Помолчи немного. Дай послушать, – резко притормозил ее Сергей. Щебет женщины раздражал его; он недовольно сморщил лицо, и Светлана послушно примолкла.

У Сергея нынешним утром – впрочем, как и каждое утро в течение всего последнего года – настроение было паршивое. Его угнетало отсутствие каких бы то ни было перспектив в его жизни и хроническое безденежье. Мидовской зарплаты Пономареву-младшему хватало ровно на один день, и только этот один день в месяц он мог «себе ни в чем не отказывать». Все остальные дни приходилось жить на деньги, взятые в долг.

Правда, ему все-таки удалось купить маленькую квартирку и обставить ее по своему вкусу, но на это ушли все деньги, привезенные из Китая, и все то, что ему сумели выделить родители. Со стариков взять было больше нечего. После отставки отца они сами нуждались, сократив свои расходы до минимума. А он сократиться пока не мог, не умел.

Привыкнув к шикарной жизни, Сергей принялся брать деньги в долг. Знакомых в Москве у него было много, и он занимал у одного, чтобы тут же отдать другому. Суммы долга росли; перезанять, перехватить, выкрутиться для него стало легче и привычнее, чем заработать. Он вынашивал различные финансовые планы, в основном авантюрные, мечтал о больших доходах с процентов на капитал, но этот капитал никак не шел к нему в руки. К концу первого года его жизни в Москве долг Сергея Пономарева составлял уже солидную сумму. Для него настало время крупных финансовых проблем.

Он начал катастрофически быстро терять хороших знакомых. Справедливости ради необходимо признать, что к Антону Житкевичу он обратился за помощью в последнюю очередь, совсем недавно. Все-таки, тайно живя с его женой, он считал нечестным просить у Антона деньги и откладывал визит к нему на самый крайний случай. Однако и этот день, этот «крайний случай», однажды все-таки наступил. Ему пришлось занять у друга довольно приличную сумму. И ничего не подозревающий Антон был только рад выручить Сергея…

Но и занятая у Антона сумма не могла спасти Пономарева; она составляла лишь небольшую часть общего долга. На душе у Сергея скребли кошки. В последние дни он пребывал в совершенно мрачном расположении духа, ничего не предпринимал, а только вновь и вновь планировал какие-то аферы, которые срывались так же легко, как и задумывались… Он пока еще не опустился до связей с криминальным миром, но начинал уже с горечью подумывать, что этого не избежать. Ведь легкая добыча, которая была ему так необходима, бывает только у бандитов.

Когда в студии принялись рассуждать о прибылях в миллионы долларов, Сергей навострил уши. Он понял, что удача, кажется, наконец-то сама идет ему в руки. Вот где его ждет успех! И не только успех, карьера, признание, но и – что важнее всего – огромные деньги. Фирма, расположенная в стране, язык и нравы которой он знает гораздо лучше других. Старый друг – лопух-ученый, который ничего не смыслит в бизнесе. Новая технология, на которой можно по-настоящему нагреть руки… Это тот шанс, который редко бывает в жизни. И он им обязательно воспользуется.

Правда, тут, как на грех, эта командировка в Италию… Но, в конце концов, вряд ли за три дня без него здесь что-нибудь изменится. Зато ему, Сергею, этот тайм-аут совершенно необходим, чтобы как следует обдумать собственную стратегию. Он со вкусом проведет в Милане половину недели, ситуация с финансированием проекта пока разрулится, Антон убедится: реализовать большой проект не так просто, как им казалось, и тут-то… «Тут-то, когда первая пыль осядет, и появлюсь я со своим предложением бескорыстного партнерства», – решил Сергей и со спокойной душой отправился в Милан.

Честно говоря, гордиться подобными поездками у сына известного дипломата, бывшего посла в Китае Андрея Петровича Пономарева, оснований не было. Его просто использовали в качестве курьера, как мальчика на побегушках. Такое отношение, конечно, уязвляло самолюбие Сергея – это с одной стороны. А с другой – он был рад лишний раз прокатиться в Европу за государственный счет и из последних сил терпел свое положение, твердя про себя, что он им всем еще покажет. Впрочем, он не мог не понимать, что возможность показать себя таяла с каждым днем. Карьера дипломата не удалась, и этот факт следовало признать и принять как свершившийся. В самолете, во время прогулок по Милану, в процессе долгих ожиданий в посольстве он размышлял о своей дальнейшей судьбе и о тех перспективах, которые сулила ему дружба с Антоном. И к возвращению в Москву план проникновения в бизнес Житкевича в общих чертах сложился в его голове.

Если у Антона все уже на мази – и стратегия продумана, и финансы в основном найдены, и команда укомплектована, – то проникнуть в руководящий состав новой фирмы будет трудно. Антон может взять его только в качестве переводчика, да и то лишь по старой дружбе. И тогда надо будет медленно ползти вверх, выполняя много рутинной работы. Но Сергей готов и к такому развитию событий, хотя, конечно, хотелось бы более быстрых результатов продвижения вперед. Главное, что слова о миллионах долларов прибыли, прозвучавшие с экрана, накрепко засели у него в мозгу; он наконец понял, где и кто тот паровоз, к которому можно прицепиться и о котором он мечтал всю жизнь.

Понятно было, что сразу по возвращении необходимо срочно войти в тесный контакт с этим простофилей, новым светилом отечественной науки – школьным другом Антоном Житкевичем. А для этого нужно выжать все возможные сведения из Светланы. Прежде Сергей не очень интересовался ни причинами их неудачного брака, ни нынешним характером и склонностями Антона, но теперь… Теперь все будет иначе.

В аэропорт встречать Сергея Светлана приехала на его машине, уверенно демонстрируя недавно приобретенные навыки вождения. Хорошо сложенная, соблазнительная блондинка в красном брючном костюме невольно бросалась в глаза как самое яркое пятно среди серой, усталой толпы, встречающей итальянский рейс. Молодая женщина набросилась на возлюбленного с объятиями, осыпала его градом мокрых поцелуев, и он снова, уже в который раз, поморщился от ее излишней непосредственности. Они не виделись всего пять дней, но Светлана испытывала такой восторг, будто встречала его после долгой разлуки. И Сергей знал причину этого восторга: после разлук, даже таких коротких, их встречи всегда бывали бурными, ласки ненасытными, а потому и настроение у нее было такое игривое: она предвкушала страстный вечер в постели.

Однако сейчас Пономарев меньше всего был расположен свести их свидание к одним только плотским утехам. Его интересовало совсем другое, у него были твердо намеченные цели, и уже в машине, по дороге домой, Сергей принялся методично расспрашивать Светлану о ее «бывшем» – именно так называла она Антона. Переключить ее с игривых шуток и соленых намеков на серьезный разговор было не так легко, но мужчина отлично знал, что рано или поздно добьется своего.

– Светик, скажи, – как бы ненароком вворачивал он между двумя поцелуями, – ты знакома с кем-нибудь из сотрудников Антона? Ну, с теми, кто работает в его лаборатории, вместе с ним занимается новыми технологиями в медицине? Может быть, кто-то бывал у вас дома или ты слышала что-нибудь во время его разговоров по телефону…

– Ну вот еще! – искренне обижалась Светка. – Не вслушивалась я в его дурацкие разговоры.

– Ну, что ни говори, а Антон с сыном все-таки твоя семья.

– Ты! Ты моя семья! – И кошачьи глаза Светланы злобно блеснули. – Сколько раз тебе повторять? Хочешь мне настроение испортить, да?

– Подожди, детка, – терпеливо уговаривал ее Сергей. – Ты ведь еще не знаешь, зачем мне все это нужно. Понимаешь, как я выяснил – да и ты сама могла догадаться, вместе телевизор смотрели, – у мужа твоего, дружка нашего ненаглядного, очень выгодное дело выгорает. И если все получится… Он будет богатым человеком, Светик, очень богатым. А разве справедливо, если ты останешься в стороне?

Эти доводы были Светлане понятны. Она закусила губу, попыталась было вызвать в памяти облик постылого мужа и тут же со вздохом замотала головой. Нет. Не помнит она. Не знает. Ничего не знает.

– Вспомни, – настаивал Сергей. – Хотя бы какие-то цифры, факты, имена? Ведь невозможно, чтобы он вообще не упоминал при тебе об этом деле, за месяц или два такие технологии не разрабатываются. Ну, например, когда они планировали начало промышленного выпуска? С кем из китайцев связаны, из какого района страны? Да хотя бы название фирмы китайской вспомни! Ну?!

Светлана недовольно скривилась. Как настоящей красавице, помешанной на своей внешности, ей становилось скучно, когда речь надолго заходила о чем-нибудь, не относящемся к ее особе. И она не очень-то верила, что Антон, такой вахлак по жизни, может действительно заиметь когда-нибудь миллионы. И как мужик он всегда был так себе, и проекты его все какие-то нереальные…

– Не знаю… – протянула она. – Я, честно говоря, никогда не вникала в его проблемы. Ну, носится и носится с какими-то идеями, по ночам работает. Да у них весь институт такой. Все ботаники. А толку никакого!

– Ты хочешь сказать, что он так мало ценил общение с тобой, что даже ничем не делился? – попытался было Сергей сыграть на ее самолюбии. – Ни успехами, ни неудачами, ни настоящими победами?

– Да ценил он меня, ценил, – опять огрызнулась Светлана, и глаза ее снова стали злыми, как у голодной кошки. – Только я-то не слишком откликалась на его откровенности, вот он и перестал донимать меня своими делами. И хватит, не напоминай мне больше о нем! Я просто счастлива, что вырвалась из этого кастрюльно-пеленочного ада, а ты заставляешь снова и снова задумываться о том дурацком времени…

Светлана всхлипнула, выражение лица ее сделалось несчастным, глаза наполнились слезами, и она простонала:

– Ну почему ты все испортил? Я с таким нетерпением тебя ждала, купила наше любимое вино, приготовила чудесный ужин, накрыла стол со свечами, а ты… Бревно ты бесчувственное!

Сергей вздохнул и поспешил обнять несчастную страдалицу. Она ему еще будет нужна, с ней нельзя ссориться. Придется зайти с другой стороны… «Этой балде известно еще меньше, чем мне, – думал Пономарев, поддерживая пустую болтовню Светланы и поощряя ее заигрывания. – Жизнью мужа она, видно, совсем не интересовалась. И как только Антон терпел ее так долго!.. За что? Наверное, за красоту, да еще потому, что других баб не знает. В общем, простофилей он был, простофилей и остался».

Сергею удалось провести вечер «на высшем уровне». Светлана успокоилась и совершенно забыла, о чем они говорили в машине. Но от Сергея не так-то легко было отделаться. На следующее утро, перед тем как уйти на работу, он вновь завел с ней разговор о делах Антона. И в этот раз он предложил ей ход, которому сначала Светлана воспротивилась всей душой. Ради их общего блага, втолковывал он ей, ради приличной финансовой перспективы она должна – просто обязана! – временно возвратиться в семью, понаблюдать, как идет бизнес Антона, действительно ли там пахнет миллионами, и, если все правда, сообщить Сергею все подробности, чтобы он мог удачно встроиться в это дело. Иначе его ждет долговая яма, а ее – нищета, ненавистное одиночество и редкие подачки от «бывшего».

Ему казалось, что таким ходом он убивает сразу двух зайцев. С одной стороны, приобретает соглядатая в стане противников, с другой – получает вечную благодарность Антона, которому сможет сказать, что это он повлиял на Светлану и убедил ее вернуться в семью. Этот дурень, похоже, все еще дорожит женой и непременно оценит дружескую поддержку… Светлана рыдала, размазывая по лицу уже нанесенную косметику, уговаривала пожалеть ее, но Сергей был непреклонен. Твердо пригрозив расстаться с ней, если она не захочет ему помочь, и чмокнув красотку в мокрую щеку, он умчался на Смоленскую площадь.

Оставшись одна, Светлана вынула из шкафа купленную Пономаревым в duty-free бутылку хорошего джина, достала лед, наполнила доверху большой стакан. Потом удобно устроилась в постели и принялась «переживать свое горе», как она это называла, переключая каналы с сериала на сериал. Она плакала, дремала, опять плакала… День прошел быстро. Вечером Сергей так и застал ее в полупьяной дреме, со стаканом в руке и пустой бутылкой под кроватью. С трудом разлепив ресницы, она сказала ему «да!» и тут же снова провалилась в сон.

Глава 15

Неожиданное пристрастие Светланы утешаться и успокаиваться с помощью бутылки внесло в план Сергея новые коррективы. «Почему бы и нет, – думал он, борясь с чувством былой нежности к ней и воспоминаниями о первой любви. – Почему нет?..» И уже на следующий вечер, после хорошей порции любовных объятий, он уговорил подругу попробовать наркотики.

У него сохранились давние запасы несильных, но тем не менее достаточно эффективных средств, привезенных из Китая. «Опиаты – это не так уж и страшно, – решил он. – Для моей дурехи будет даже полезно – развеется, получит новые ощущения, а главное, станет более покладистой».

Уговаривать Светлану долго не пришлось. Она до сих пор верила Сергею, как богу, и когда он заявил: «Это поможет тебе избавиться от комплексов. А уж какие потом будут сексуальные ощущения!..» – она тут же беспрекословно прекратила свое слабое сопротивление.

Она слышала на модных тусовках рассказы о чудесных свойствах легких наркотиков и давно мечтала попробовать «какое-нибудь зелье». Ведь это так модно! А если делать это вместе с Сережей, то даже нисколечко и не страшно, тем более что ей сейчас так плохо, так нужна помощь. Она не понимает, зачем он ее мучает и почему, если у них все так хорошо, она должна возвращаться к Антону с Костиком… Даже согласившись помочь любимому, Светлана не могла до конца примириться с его решением, не хотела участвовать в этих грязных делах, связанных с бизнесом. Она ведь женщина, красивая женщина, и они оба должны это ценить! Уже протянув руку за снадобьем, она вдруг принялась капризно отнекиваться: все же таблетки… наркотики… Разве это выход?!

– Тебе сразу станет от этого легче, ты сможешь принять правильное решение, – уговаривал подругу Сергей. – Посмотри, на кого ты стала похожа! Нужен отдых, возможность расслабиться, а то ведь с такими переживаниями всю красоту растеряешь. Кстати, я сам их пробовал, ничего страшного. В Китае мне от тоски помогало.

И Светлана решилась. После таблетки она пришла в прекрасное расположение духа, перестала возражать Сергею и даже начала вносить в его план творческие коррективы. Ему удалось внушить женщине, что ее возвращение к мужу – это как вылазка в стан врага, важное задание, от удачного выполнения которого зависит их дальнейшая судьба. И после недолгих уговоров Света согласилась.

На следующий же вечер – к счастью, это была пятница – Сергей пригласил Антона в ресторан. Сослался на то, что они долго не виделись, и интригующе добавил: «Тебя ждет сегодня сюрприз!» Загадочно поглядывая на друга, дипломат старался изо всех сил: заказал дорогие блюда (черт с ней, с экономией, потом окупится!), и расспросил о Костике, и рассказал о поездке в Италию, особенно красочно расписав, как красивые девушки в Милане «рассекают на мотороллерах»…

Сергей не стал говорить о том, что он видел интервью Антона, ему не хотелось слишком откровенно признаваться в интересе к делам друга. Он ждал, что тот сам заговорит о своем новом бизнесе. Но Антон помалкивал; жизнь научила его не распространяться о делах, которые не были еще завершены. И когда вечер подходил к концу, в маленький зал уютного ресторанчика на Арбате, где обычно собиралась тихая театральная публика и актерская братия, якобы случайно, после спектакля, заглянула Светлана. При виде ее Сергей сначала изобразил на лице удивление, а потом дал понять, что это и есть его обещанный сюрприз.

Светлана была в маленьком черном платье, скромная и загадочная, очень красивая. Она села с ними за столик, оживилась и порозовела уже после первого бокала вина. Ровно, благожелательно завела семейный разговор. С преувеличенной робостью спросила, как поживает сын, как у него дела в садике, как себя чувствует Николай Васильевич… Мужчины к тому времени хорошо разогрелись водочкой под сытную закуску, и, может быть, это сыграло свою роль в том, какой нежной и ласковой, какой недооцененной вдруг показалась эта женщина Антону.

Он смотрел на нее во все глаза и думал о том, как он соскучился по ее мягким движениям, по родному личику с симпатичным вздернутым носиком, по ее чуть раскосым, кошачьим глазам. Кто старое помянет – тому глаз вон!.. В конце концов ведь и он сам, конечно же, не без недостатков… Антон не заметил, как и когда потерял бдительность, но после ресторана они со Светланой отправились домой уже вместе.

Она прижималась к нему по дороге. Целовала его в ухо и шею, шептала разные милые слова о том, как она соскучилась, как была не права, как хочет вернуть все назад… Костик был у Насти, в доме стояла тишина, за окнами размеренно шуршали колеса машин, ветер тихонько стучался в окно. В маленькой квартирке после ее ухода, кажется, ничего не изменилось, и Светлане показалось, что время остановилось. Теперь она навеки должна будет остаться на этой семейной каторге. Жить интересами мужа и сына, встречать Антона после работы, выполнять скучные обязанности по хозяйству, утирать нос сыну, отдыхать и развлекаться, как все рядовые москвичи, просто и непритязательно. И одеваться она будет соответственно – в джинсы и кроссовки. Плюс одно выходное платье раз в пять лет…

Это был время от времени являвшийся ей ночами и снова ставший реальностью кошмар. Она ощутила тяжесть, как будто ее придавили сверху, будто обрушили на голову тяжелый груз. Тоска снова охватила ее, тоска по яркому миру свободы, легкости ничегонеделания, по круговерти наслаждений и радостей.

Правда, в тот, самый первый после ее долгого отсутствия вечер Светлана сумела сдержать себя. Ведь Сергей приказал ей вообразить себя отважной разведчицей, Матой Хари, внедрившейся в стан врага. А ради любимого она была готова на все. И, нежно мурлыкая что-то бессмысленное, она увлекла Антона в спальню, честно выполнила свой супружеский долг, благо в комнате было темно, а ее недотепа-муж, кажется, так изголодался по женскому телу, что изобразить элементарную страсть ей не составило никакого труда.

Утром Антон помчался за Костиком; ребенок очень обрадовался возвращению матери, показывал ей собственные рисунки, восторженно рассказывал про свои успехи. Антон сгонял на рынок, привез свежих продуктов. Светлана что-то готовила, пыталась стирать и гладить, привела в порядок рубашки Антона. Но уже на третий день она начала чувствовать, что с каждой минутой теряет драгоценное время своей жизни. Любой вопрос, заданный сыном, каждое слово или мимолетное замечание Антона вызывали раздражение.

Светлана поняла, что надолго ее не хватит. Она принялась забрасывать мужа вопросами о его делах, которыми, как она сама признавалась Сергею, никогда прежде не интересовалась. Она расспрашивала Антона вечером, как только он возвращался с работы, и ночью, посреди супружеских объятий, и утром, когда он торопливо завтракал на кухне, расспрашивала про его бизнес, про патент, про партнеров-китайцев… Но он отвечал уклончиво. А она снова и снова, настойчиво и неумно, задавала одни и те же вопросы.

Ее настойчивость поражала и настораживала Антона. Он недоумевал:

– Сдались тебе мои рабочие проблемы? Ты ведь всегда говорила, что это неженское дело – интересоваться работой мужа, лишь бы деньги в дом приносил…

– Я была не права, – тихо и вкрадчиво отвечала Светлана. – Но я поняла свою ошибку, сумела измениться. – Похоже, она даже не сознавала, насколько комично звучат ее слова – точно в дешевой мелодраме! – К тому же ты сейчас большой человек, по телевизору выступаешь, а значит, в твоих занятиях действительно есть что-то стоящее. Может быть, раньше я просто недооценивала тебя, но теперь… Теперь все стало по-иному!

И Антона наконец осенило. Светка, оказывается, услышала разговоры про миллионные прибыли. Вот откуда ее возвращение домой, и ее кротость, и напускная пылкость к нему, и нежность к сыну… Обыкновенная, расчетливая стерва – вот кто она такая. Антон окончательно потерял доверие к жене, стараясь ограничиваться в разговорах только темами дома, быта, сына.

Как только Светлане удалось заметить холодность и настороженность мужа, колкие льдинки в его глазах, она тут же перебралась спать в другую комнату. «Я не Мата Хари, я Света Журавина, – решила она, – и хватит этим двум мужикам эксплуатировать меня!» Она страдала и мучилась. А после выходных, проведенных дома всей семьей, она даже не смогла уснуть. Сон не шел к ней. Вроде бы она умоталась физически, и нервы не были так напряжены, как в первые дни. Но все равно Светка вертелась на узкой лежанке и все вспоминала…

Как нормальная жена и мать, в субботу с утра она сделала уборку, потом ходила гулять с Костиком, накормила его обедом, уложила спать. Когда пришел Антон, она накормила его ужином. В воскресенье они втроем отправились гулять, замерзли, и когда возвратились, то все вместе накрывали на стол, а потом Антон с Костиком дружно мыли посуду, а она улыбалась им делано-нежной улыбкой, отчаянно стремясь скрыть пустоту и раздражение, разъедавшие ее изнутри.

Ребенок не спал днем, устал, капризничал, его пораньше уложили в постель… Обычная семейная нескончаемая круговерть. То, что называют семейным счастьем. Ненавистное ей, отвратительное всеми мелочами совместного быта времяпрепровождение… «В семье женщина все время занята не собой, а кем-то другим, постоянно работает на близких людей, подчиняет им всю свою жизнь. Вынести это возможно только при наличии большой любви, – цинично и трезво размышляла Светлана. – Можно, конечно, пойти работать и нанять прислугу, чтобы не заниматься домом с утра до вечера; денег теперь на это хватит. Но ведь опять же прислуга станет болтаться под ногами, ею надо руководить…» Это тоже не выход. Да и не найдет, пожалуй, она себе хорошей работы. Специальности у нее ведь нет. Этот путь закрыт.

«Что же со мной теперь будет? – беспрестанно, нудно ворочаясь долгими ночами в бессонной полутьме, думала Светка. – Эта приземленная семейная жизнь явно не для меня». Конечно, она рождена для чего-то большего, высшего, нежели простое семейное существование, – для радости, красоты, для любви, в конце концов. Вот Сергей, он сделан из другого теста, он больше подходит ей, он не зацикливается на работе и доме, и только с ним она познает, что такое счастье… Она уже неделю не видела его, не говорила с ним. И ради чего? Чтобы у мужа вновь возникла иллюзия по поводу ее любви и преданности? Зачем? Неужели прав Сережа, и эта жертва с ее стороны необходима для их будущего процветания?!

Один и тот же вопрос бился, пульсировал в ее измученной голове: что я здесь делаю? Зачем все это? Кажется, уже ясно: ничего ей этот чертов бизнесмен не скажет, не откроет никаких секретов. То ли все понял, то ли боится сглазить… Да не все ли, в конце концов, равно? Главное, что у нее нет больше сил притворяться! Нет! Нет!!!

Она вскочила с жесткой и неудобной постели, влетела на кухню, быстро набросала на листке бумаги несколько слов и прикрепила записку к холодильнику магнитом-слоником: «Очень люблю тебя и Костика. И все-таки я должна еще подумать. Поживу пока у мамы, постараюсь решить все так, чтобы всем было лучше. Прошу, не торопи меня. Светлана».

Глава 16

Как только она переступила порог квартиры Пономарева, он тут же набросился на нее с расспросами. Но ничего нового, увы, Светлана сообщить ему не смогла. Повторяла то, что он уже и сам знал из телеинтервью, жаловалась на то, как ужасно прожила эти дни, стонала, что устала… И Сергей разозлился.

– Ну что ты за баба такая, ни на что не способна! – в сердцах воскликнул он, и Светлана залилась слезами. – Неужели у тебя не хватает мозгов и актерских способностей даже на то, чтобы задурить голову собственному мужу, до сих пор влюбленному в тебя!

Это было несправедливо. Как раз способности дурить мужикам голову у нее имелись еще какие, и Сергей это знал прекрасно. Но вот нужны ли ему эти ее способности – в этом она теперь сомневалась. Уж если он злится из-за каких-то дурацких цифр, адресов и фактов… И, гордо вздернув голову, она мстительно и колко сказала:

– Представь себе, способностей в постели у меня вполне хватает. Твой дружок их на этой неделе высоко оценил. Но я не эта самая твоя Мата Хари, я Светлана Журавина и этим горжусь. Правда, пока еще я по мужу Житкевич, но после развода снова возьму свою фамилию и больше никогда менять не буду!

Сергей схватился за голову. Она еще поет о разводе!.. Нет, как хотите, а эта женщина сущая идиотка. Развестись с курицей, несущей золотые яйца! Придется сбавить тон, утешить и приласкать ее, а то и в самом деле выкинет какую-нибудь глупость. И это сейчас, когда впереди только-только замаячил шанс на безбедную жизнь… Сергей даже застонал от разочарования и злости, но руки его уже делали свое, хорошо знакомое, исконно мужское дело: притягивали к себе женщину, легко поглаживали мягкий бархат ее мокрой от слез щеки, ласкали и обнимали. А голос его звучал так нежно и так пристыженно, что он и сам удивился:

– Дурында ты, а не Мата Хари, это уж точно. Как ты только могла подумать, что я не скучал, не думал о том, чем вы занимаетесь всю эту неделю, не ревновал… Ты думаешь, мне было легко отпускать тебя? Но это ведь все для тебя, девочка, для нас обоих, для нашего будущего, для нашей с тобой семьи…

Голос утешал, обволакивал, и уже через секунду они жарко и сладко мирились; любовная волна вновь подхватила и унесла Светлану, вновь наполнила ее жизнь смыслом и радостью, и часы потекли как минуты, а дни – как часы. Через неделю она уже и думать забыла о существовании мужа и сына, перестала вспоминать о неделе «вынужденного простоя». Ее опять занимали портнихи, массажисты, фитнес-залы. Она снова начала выходить в приятные для нее места, но теперь уже вдвоем с Сергеем. Встретить там Антона можно было не опасаться, но все же Сергей вскоре научился как-то ловко уклоняться от этих светских обязанностей. И Светлана зачастила в ночные клубы, дискотеки, к старым и добрым друзьям в одиночку, выдерживая роль соломенной вдовы и женщины, испытавшей горькое разочарование в семейной жизни.

Заставив Светлану забыть о неделе, проведенной с сыном и мужем, Сергей вновь стал искать встречи с Антоном. А для Антона как раз опять наступили тяжелые дни. Умер Иван Петрович Лаптев.

В последнее время старый профессор почти не выходил из дома, перебирал старые бумаги, обдумывал новые идеи и – писал, писал, писал, наслаждаясь новым чудом техники, персональным компьютером. Работал от зари до зари, пока не стал резко терять зрение. Врачи посоветовали не напрягать глаза, объясняя ухудшение его состояния последствиями диабета. Тогда Иван Петрович попросил внучку купить диктофон и наговаривал свои статьи на кассеты. Потом Настенька набирала текст, Иван Петрович пересылал работы коллегам в другие страны, и хотя так, конечно, получалось медленнее, но все-таки жизнь наладилась, не стояла на месте. Может быть, он трудился так много, понимая, что дни его сочтены; он торопился доделать все то, что откладывал «на потом» в течение своей суматошной жизни, спешил оставить Антону как можно более совершенную технологию, как можно больше идей, нуждающихся в дальнейшей доработке… Умер он легко – во сне, не дожив нескольких месяцев до семидесятилетия.

Для Антона это было большим несчастьем. Иван Петрович стал для него очень близким человеком и по жизни, и по работе, и его уход он воспринял тяжело, как невосполнимую потерю. Антон погрузился в грусть и был растерян. Кроме сына и крепко пьющего отца, у него теперь никого не осталось. Он помнил о просьбе профессора Лаптева – не бросать Настеньку – и, давно считая ее родным человечком, оказался теперь фактически с двумя детьми на руках.

После похорон Лаптева Антон стал работать еще больше; дома он бывал лишь в выходные, и то далеко не всегда. Неудивительно поэтому, что звонки и визиты Сергея никогда не заставали его на месте (телефон лаборатории, чтобы его не беспокоили во время экспериментов, Антон обычно никому не давал). Между тем молодой дипломат, вдохновленный новым планом действий после неудачной попытки использовать «разведчицу Мату Хари», пытался выйти на Антона с того самого момента, как Светлана опять переступила порог его дома.

Сергей решил прямо рассказать, что видел интервью друга, читал и слышал о его новых разработках. Он очень рад успехам Антошки, гордится им, готов помочь, чем только можно… А вот, кстати, насчет помощи: ведь, кажется, они выходят на китайский рынок? Так он, Сергей, как раз тот консультант, который им нужен! Он прекрасно владеет языком, разбирается в экономике страны, превосходно знаком с этикетом и традициями… Ну кто еще так бескорыстно и со знанием дела наставит молодого ученого на путь истинный, кто, как не лучший и стариннейший друг, сможет оказать нужную помощь!

Сергей так много раз репетировал про себя этот свой монолог, что, созвонившись наконец с Антоном, выдал его залпом и с искренностью, приятно поразившей его самого, только что слезу из глаз не пустил! Житкевич заинтересовался предложением и пригласил друга к себе в лабораторию.

Они встретились после обеда около института на Пироговке. Антон выглядел утомленным, его непослушная шевелюра разлеталась в разные стороны, в голубых глазах на похудевшем лице было что-то трагическое. Брюки и свитер на нем болтались и казались на пару размеров больше, чем требовалось. Он сразу сказал Сергею, что очень ценит предложение друга, что помощь ему, конечно, нужна, но ни о каком бескорыстии не может быть и речи, все будет должным образом оплачено. Пономарев, слегка пококетничав, признался, что работа на платной основе и в самом деле всегда бывает более эффективной, пообещал быть по-настоящему полезным, и больше к вопросу о бескорыстном консультировании друзья никогда не возвращались.

Проведя друга по просторному коридору в полуподвал, Антон впустил его в святая святых – свою лабораторию. Хозяин усадил друга в крутящееся кресло, девочки-лаборантки принесли им чаю. И Антон попытался в наиболее доступной форме объяснить молодому дипломату идею «металла с памятью».

Только в этот момент, с вниманием слушая его, Сергей понял, что его друг действительно большой и настоящий ученый. Он не понимал этого раньше – ни когда слушал чрезмерно заумные речи приятеля-«ботаника», ни когда узнавал о его выступлениях на конференциях, ни даже в тот момент, когда увидел Антона на экране; все думал: повезло, случайность, ерунда, обычная болтовня… А вот теперь ему вмиг стало ясно: Антон Житкевич и в самом деле напал на что-то стоящее. Он и правда стоит на пороге больших дел и больших денег.

Антон, уже особо не таясь – ведь они собирались работать вместе, – показал ему предложения, которые поступили после выставки в Мюнхене. Предложений было немного, однако все достаточно серьезные. И все же самым стоящим партнером сам Житкевич и его сотрудники считали китайскую компанию. Это была известная на мировом рынке фирма, с хорошей репутацией, заключившая немало крупных сделок в прошлом. Проблема была лишь в том, что с китайцами слишком трудно работать – Восток, знаешь ли, дело тонкое, шутил Антон. И хотя ему в голову не приходило загружать своими проблемами Сергея (не то чтобы вылетело из головы, что друг был китаистом, а просто по делам они ведь никогда не пересекались, да и вдобавок Антон всегда думал, что друг по горло занят в МИДе), но теперь он просто счастлив, что так легко нашелся замечательный консультант со знанием языка и традиций страны. Это так здорово!..

Слушая благодарные слова друга, Сергей позволил себе снисходительно улыбнуться и похлопать старого приятеля по плечу. Все опять приходило в норму: получалось, что это как бы не он обратился к Антону с просьбой, а тот уговаривает помочь ему в ведении бизнеса. В нем, Сергее Пономареве, снова нуждались, его приглашали, ему были рады. Так бывало раньше и так должно быть всегда и впредь.

– Ты, Антон, всех по своей мерке меряешь, – ласково и чуть укоризненно произнес он, покачивая головой и глядя на друга широко открытыми глазами. – Занят-то я, конечно, занят, но тебе помочь всегда готов. Не чужие ведь, в конце концов! Да и бизнесом мне самому не мешало бы заняться, а то на службе у нашего государства и ноги протянуть недолго. Как, устроит тебя такой представитель в Китае?

И он молодцевато вскочил с кресла и прошелся по комнате. Хотя Сергей и испытывал в последнее время немалые финансовые трудности, выглядел он по-прежнему на все сто – сказывалась прежняя выучка, давние привычки, порода, наконец. Костюм на нем сидел как с иголочки, обувь была дорогой и безукоризненно вычищенной, держался он прекрасно, а слушать собеседника умел так, точно от его слов зависело все будущее Сергея. И, оглядев своего нового консультанта с теплой улыбкой, Антон довольно кивнул, решив, что одна проблема – из числа самых важных – наконец решена: Сергей Пономарев сможет достойно представлять интересы фирмы на любых переговорах с китайцами.

Сергей попросил у Житкевича визитку представителя китайской фармацевтической фирмы со всеми ее координатами, уточнил имена людей, содержание предварительных переговоров. Он пообещал Антону связаться с этой компанией и, используя свои старые связи в Китае, как можно более подробно узнать об их истинных намерениях. Антон со спокойной душой передал Сергею все нужные сведения, необходимые новому консультанту для наведения первых мостов.

Потом, медленно шагая домой, Сергей Пономарев все пытался определить причину своего столь легкого сегодняшнего успеха. Антон до такой степени глуп? Так доверчив? Слишком сильны воспоминания о юности или парень до сих пор верит в бескорыстную мужскую дружбу? Неужели он и впрямь решил, что звонок Сергея был вызван исключительно желанием помочь? Или же давний друг все-таки станет испытывать его, приглядываться? Нет, решил Пономарев, все-таки дело, пожалуй, лишь в беспросветной наивности Житкевича: ведь если бы Антон затевал проверку, он не отдал бы с такой легкостью в руки Сергея серьезные документы.

А может быть – и тут Сергей вновь почувствовал, как холодок пробежал у него по спине и нервы напряглись, – может быть, визитка ненастоящая? Он мгновенно вытащил из кармана плотный кусочек белого глянцевого картона, внимательно осмотрел его, едва ли не попробовал на зуб и, наконец, вздохнул с облегчением. Нет, все честно, никаких подвохов, Антошка действительно искренне рад работать с ним. И дело было вовсе не в том, что визитка показалась Сергею вполне настоящей. Просто слишком уж не в духе Антона Житкевича было бы затевать какую-нибудь хитроумную проверку, вплоть до выдачи фальшивых, заранее заготовленных визиток мифических партнеров. Непохоже это было на того жизнерадостного и доверчивого парня, которого Пономарев знал уже много лет. Конечно, люди меняются. Но не настолько. И не так скоро. И не Антон Житкевич…

А разгадка вопроса, мучившего Сергея Пономарева, была на самом деле проста. Антону было очень грустно и одиноко в последние месяцы, и появление в его жизни старого друга – появление настоящее, с планами на будущее, а не просто по принципу «Привет, как поживаешь?» – окрылило его и немного утешило. Подкошенный смертью Ивана Петровича, униженный очередным возвращением и очередным тайным, бессовестным уходом Светланы, он не находил себе места. Его грызла тоска, мучила обида за сына, он остро чувствовал себя брошенным, как ненужная вещь. Светка поиграла с ним, использовала его, и все – они ей больше не нужны… Антон, пожалуй, прибегнул бы к старому как мир средству – надраться до бесчувствия, но пример пьющего отца, потерявшего разум, его останавливал.

Надо признать, что Николай Васильевич совсем перестал в последнее время интересоваться жизнью сына и внука. Горе его после потери жены было столь велико, что он совсем потерял себя, как будто вместе с матерью Антона из жизни ушла и его собственная душа. Он еще пребывал на этом свете, но в каком-то бессознательном, неадекватном состоянии. Из прекрасного ученого, сильного, целеустремленного и веселого человека он превратился в неопрятную личность с трясущимися руками и мутным взглядом. Через старых знакомых Антон устроил его в хорошую частную клинику и хотя старался навещать отца как можно чаще, но радости эти визиты не приносили.

Житкевич-младший испытывал противоречивые чувства к собственному отцу, отчасти понимая его: он ведь тоже скорбел о смерти матери. Она была человеком, который согревал жизнь обоих мужчин своим теплом. Светлана так не умела. Невольно проводя параллели между браком родителей и своим, Антон не мог не признаться себе, что его чувства к жене еще не остыли, хотя он больше не заблуждался по поводу ее моральных качеств.

«А если бы Светка, не дай бог, умерла? Что стало бы со мной, с Костиком?» – спрашивал он себя. И, наблюдая, как страдает отец, Антон думал, что все же, наверное, не впал бы в такую крайность, оставшись без жены. Однако одиночество и тоска – по ушедшей Светлане, по умершей матери, по отдалившемуся отцу – терзали его душу. И в этой ситуации интерес и поддержка Сергея, воспоминания о старой дружбе, вера в то, что не все чувства проходят со временем, – все это показалось ему тем спасательным кругом, которую бросает ему судьба.

Тем временем Костик уже достаточно подрос, без проблем общался со сверстниками, и Антон рискнул отдать сына на пятидневку. Так у Антона появились свободные вечера. И, позвонив Сергею даже раньше намеченного ими срока, он предложил ему встречаться почаще. Эти встречи очень быстро переросли в ежевечерние, но по какому-то негласному уговору они мало говорили о работе – было ясно, что Сергей еще не успел выполнить данного ему поручения, картина неясна и от поспешных выводов необходимо воздержаться. Зато Антон, которому необходимо было излить душу, часами говорил со старым другом о жизни, о родителях, о любви и ушедшей юности. Они вспоминали школьные времена, дружбу втроем, и Антон признался, что никогда не сможет никого любить так, как любил Светку. И еще: если бы не Костик, то он бы, наверное, от этого одиночества сошел с ума.

Сергею было странно и немного смешно слушать откровения Антона. Он искренне не мог понять, что уж такого особенного друг нашел в Светке. Пономарев к этому времени успел забыть, как сам был привязан к подруге школьных дней, как долго не мог выбросить ее из головы. Истина, пожалуй, состояла в том, что в иерархии ценностей молодого дипломата любовь никогда не занимала ведущих мест, да и от природы он был не так сентиментален. Когда потребовалось отказаться от любви во имя карьеры, он сделал это почти без душевных потерь. А вот Антон совсем другой – по-настоящему верный и преданный. Он с трудом допускал мысли о чужой нечистоплотности, обмане, предательстве, безответственности и очень переживал ситуации, когда эти качества проявлялись у близких ему люди.

Утешая Антона, Сергей произнес много банальных и в общем-то правильных речей. Он твердил, что, как человек более опытный в отношениях с женщинами, он твердо уверен: лучше Антона Светке все равно никого не найти. Просто женщины легкомысленны и переменчивы, чтобы не сказать просто глупы: приходят, уходят… А Светлана… Что ж Светлана? Она вернулась однажды и, значит, вернется еще раз. Наверное, ее время встать на якорь еще не пришло. Вот нагуляется и придет.

Светка – человек свободолюбивый, но не может же она всерьез бросить сына и мужа, с которым до сих пор не удосужилась даже развестись? Просто надо верить и ждать. «Вот увидишь, – говорил он другу, – все будет хорошо». И Антон изо всех сил старался верить. Иначе перспективы его семейной жизни казались уж слишком безнадежными и туманными.

Глава 17

Прошло какое-то время, и в руках у Сергея уже была подробная информация обо всех сторонах деятельности интересующей их китайской компании, а вдобавок еще и факс от нее, подтверждавший намерения о сотрудничестве и выражавший заинтересованность в немедленном обсуждении условий производства «металла с памятью». К факсу прилагалось и официальное приглашение посетить Китай. Программа визита включала в себя разработку бизнес-плана сотрудничества, а также обязательное посещение лабораторий компании и ее фабрики по производству химфармпрепаратов. Переговоры стремительно вошли в активное русло, и настал момент, когда партнерам понадобились все документы о правообладании, их копии и прочие бумаги, имеющие юридическую силу.

Однажды, придя на работу чуть позже обычного (ему надо было срочно сводить Костика к зубному врачу), Антон обнаружил у себя в кабинете Сергея. Зная, что друг его – пташка не ранняя, Антон был немало удивлен такому незапланированному визиту. Пономарев нервно сказал, что давно ждет Антона и что настало время серьезно поговорить о будущем.

Антон был готов к любому откровенному разговору, потому что намерения его были открыты и он не видел необходимости хитрить со старым другом. Не имея опыта в сфере бизнеса, он точно знал, чего хочет: ему нужно прочно обеспечить детей – Костика и Настю, а самому получить финансовую возможность для продолжения исследовательской работы. К тому же Антон давно определился в главном: он не хочет и не станет уезжать из страны, как многие его коллеги.

Исследователи его ранга легко находили контракты за рубежом, задешево работали в западных центрах, получая копейки по сравнению с местными, европейскими учеными, но зато обретая стабильность и сытое «завтра» для своей семьи. Институт стремительно пустел; оставались в основном те, кто был не способен к языкам, обладал слишком сложным характером и был некоммуникабельным или же не мог по каким-то другим причинам уехать за границу. Антону идея отъезда была в принципе не по душе. Он лелеял мечту здесь, в России, работать по-западному, получая за свой труд вполне западные гонорары, как у европейских ученых. Дело не в том, что Антон был ультраправым патриотом, он просто хотел по-человечески и с достоинством жить в родной стране.

Все, что сказал друг, Сергея Пономарева вполне устраивало. При таком раскладе его план глубокого внедрения в фирму, переход от должности простого консультанта к должности одного из руководителей вполне мог осуществиться. И он выложил на стол перед Антоном подготовленные бумаги.

– Смотри, – сказал он и улыбнулся, заметив, как напряженно нахмурил лоб Антон Житкевич: они входили в явно чуждую для молодого ученого материальную, финансовую, юридически-дипломатическую сферу. – По моим соображениям, выйти на китайский рынок просто так, в лоб, невозможно. Это особая страна, особый, очень закрытый тип общества, специфический народ. Мы можем запросто влипнуть в ситуацию, когда китайцы просто украдут нашу идею и сделают собственные изобретения на основе этого патента. Запатентуют у себя что-нибудь, очень похожее на «металл с памятью», но отличающееся некоторыми нюансами, и наплюют на то, что на самом деле «металл» изобретен в России. Такое уже бывало в науке, сам знаешь. И в бизнесе бывает сплошь и рядом.

– И что делать? – задал вопрос внимательно слушавший его Антон.

– Искать другие ходы. Кстати, один план у меня уже есть…

Уловив в глазах друга заинтересованность, Сергей принялся с энтузиазмом развивать свою идею. Им нужно открыть, зарегистрировать совместную компанию, капитал в которой будет разделен пятьдесят на пятьдесят. Это будет чисто российское предприятие, владельцами которого (и владельцами патента соответственно) будут значиться Антон Житкевич и Сергей Пономарев. Антон будет отвечать за научную, содержательную сторону дела, а Сергей – за организационную, представительскую, рекламную, словом, за весь менеджмент и маркетинг…

Дойдя до этого места, дипломат остановился – это был самый опасный момент, потому что вполне резонным со стороны Антона был бы вопрос: с какой стати Пономарев должен стать совладельцем идеи, к выдвижению и разработке которой он не имел никакого отношения? И, честно говоря, убедительного ответа на этот вопрос у Сергея не было. Однако Антон ничего не спросил, никак не отреагировал на возникшую было паузу, и, облегченно вздохнув про себя, Пономарев продолжал излагать свой план дальше.

Созданная ими компания войдет в совместное предприятие, которое они откроют на паях с китайской стороной. И уже в нем капитал опять будет также поделен пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят процентов китайской стороне (с их стороны потребуются финансовые вливания, реклама на китайском рынке и прочее), пятьдесят – компании Антона и Сергея, которые обеспечивают свою долю интеллектуальной собственностью, российской лабораторией, правом на использование патента, всеми идеями по внедрению «металла с памятью».

Нельзя не признать, что в таком раскладе был здравый смысл; в оперативности и грамотном подходе к бизнесу Сергею отказать было нельзя. Он обмозговал все основательно, продумал идею до мелочей, быстро наладил необходимые контакты. С детства он отличался этим редкостным умением – планировать и обустраивать с наибольшим удобством и пользой для себя и свое команды.

Все в его проекте казалось надежным и правильным. Единственное, с чем Антон не был согласен, так это распределение долей капитала. Он, разумеется, тут же вспомнил о Насте, об обещании, данном им настоящему владельцу патента – профессору Лаптеву. И тут же заявил будущему партнеру, что есть еще третий участник проекта, которому по справедливости положена наибольшая доля прибыли.

– Если уж так необходимо сразу определиться с цифрами, – заметил он Сергею, – то капитал в любом случае должен быть разделен не пятьдесят на пятьдесят, а таким образом: тридцать, тридцать и сорок.

– И у кого будет сорок процентов? – недоуменно, чуть язвительно приподняв брови, спросил Сергей.

– Это не составляет секрета, – быстро, хотя и чуть нехотя, ответил Антон. – Понимаешь, я по жизни был очень многим обязан одному человеку. Он многое сделал для разработки и внедрения «металла с памятью», был подлинным автором этой технологии, настоящим ученым и очень порядочным человеком. Сейчас он уже умер, но у него осталась внучка, и она по праву наследования должна владеть бо́льшим количеством акций, нежели ты и я. А мы с тобой разделим оставшуюся часть прибыли пополам, как ты и планировал: тридцать на тридцать, то есть пятьдесят на пятьдесят от причитающейся нам доли.

Спорить в положении Сергея было решительно невозможно, да он и не собирался пока этого делать. Ну кто ему угрожает? Неизвестная юная девочка, Антон, который ни черта не соображает в бизнесе… В конечном итоге если прибыль и появится, то по-настоящему распоряжаться ею будет все равно он. Поэтому Сергей моментально согласился, и они очень быстро зарегистрировали свою фирму – закрытое акционерное общество.

Антон как человек науки, привыкший все многократно перепроверять и раскладывать по полочкам, серьезно отнесся к уставу их совместного предприятия. Он ведь нес ответственность не только за себя, не только за изобретение Лаптева, но и за судьбу Насти. Поэтому он, не советуясь с Сергеем – в конце концов, думал Антон, тот вряд ли стал бы возражать, ведь он тоже заинтересован в надежности дела, – нанял хорошего юриста, имевшего опыт работы в западном бизнесе, и попросил его обрисовать все ситуации, в которые может попасть их фирма. Житкевич хотел точно знать, к каким неожиданностям надо быть готовым и что следует сделать, чтобы Настасья ни в коем случае не осталась без дедушкиного наследства.

Антон решил так организовать юридическую сторону дела, чтобы Настя получала прибыль от патента при любом раскладе, что бы с ним, Антоном Житкевичем, впоследствии ни случилось. С ним, без него, при плохой или хорошей ситуации в фирме, при любом ходе событий она не должна остаться без денег, по сути, заработанных для нее дедом. И опытный юрист посоветовал ему консолидировать два пакета акций, то есть тридцать и сорок процентов уставного капитала. «Это следует сделать только в том случае, если вы доверяете вашему партнеру, а она доверяет вам. И об этом совсем необязательно ставить в известность третьего участника» – такой совет дала Антону яркая, уверенная в себе дама, юрист крупной американской фирмы, обосновавшейся в Москве.

Житкевич немедленно воспользовался этим советом. Он быстро оформил договор о консолидации акций и отнес его на хранение Настеньке. Теперь в любом случае их общая доля, их голос были обеспечены семьюдесятью процентами акций компании. А это значило, что основной пакет будет находиться у них, и, следовательно, компания будет принадлежать, по сути, им обоим – Антону и Насте. Это был первый шаг на пути к выполнению обещания, данного Житкевичем старому профессору.

В последнее время он все чаще и чаще вспоминал о своем верном и мудром друге. После того как Иван Петрович покинул этот мир, Антон все больше проникался осознанием того, какой могучей личностью был этот человек, с каким большим ученым свела его судьба. Разбирая его научное наследие, просматривая оставшиеся после Лаптева записи, молодой ученый не уставал поражаться силе его интеллекта, широте кругозора, исследовательской прозорливости. Он решил для себя, что когда-нибудь обязательно опубликует оставшиеся незаконченными труды профессора, но отложил их подготовку к печати до лучших времен, когда будет время поработать с ними внимательнее, отобрать все лучшее. И в то же время он хорошо понимал, что главным, о чем Лаптев завещал позаботиться ему, Антону Житкевичу, были отнюдь не его бумаги, а с любовью выпестованная внучка. Поэтому Антон взял себе за правило постоянно, хотя и ненавязчиво, опекать Настю. После смерти деда она продолжала жить в той же квартире, успела уже окончить школу и поступила на биологический факультет МГУ. Настя превратилась в хорошенькую, самостоятельную и энергичную девушку; студенческая жизнь захватила ее, и она предавалась ей со всем энтузиазмом и страстью юности.

К Костику она относилась как к любимому младшему братишке, часто брала его к себе из детского сада (он готовился в будущем году пойти в школу), занималась с ним, играла, гуляла, и они по-прежнему были привязаны друг к другу. Антон не рассказывал ей о своих семейных делах, но Настя, как все женщины с сердцем, обладала хорошей интуицией и, как она выражалась, видела все по его носу. Светлану она никогда не любила, да и та, надо сказать, всегда относилась к девочке с пренебрежительной холодностью, свысока и не упускала случая поддразнить ее.

Когда Светлана снова сбежала, Костик очень плакал; он стал плохо спать по ночам, побледнел и похудел от тоски по матери, непонятно за что вновь наказавшей его своим отсутствием. Настя, довольно крепко выражаясь про себя по поводу Антоновой жены, водила малыша в зоопарк, планетарий, на мультфильмы, лишь бы успокоить и отвлечь его от грустных мыслей. Она по-прежнему оставалась незаменимым помощником Антона в семейных делах, его верным другом и едва ли не самым близким человеком после Костика.

Когда возникла перспектива постоянных поездок в Китай, Антон растерялся. На кого он может положиться? С кем будет оставлять сына? Отец болен и сам нуждается в уходе; Настя поглощена своей студенческой жизнью, своими делами, может быть, первой любовью… Она и так без конца выручает его, хотя сама загружена и может оставаться с Костиком только по вечерам, да и то, как казалось Антону, явно в ущерб своей личной жизни. Но тем не менее выбора у него не было. А Настя, когда он только впервые заикнулся с ней об этой проблеме, серьезно сказала: «Сидела с Костиком, сижу и сидеть буду. И только попробуй еще когда-нибудь сказать мне, что это неудобно, нехорошо и ты от этого чувствуешь себя обязанным мне. Вот только попробуй!..»

В один из таких вечеров, когда в пятницу Антон пришел домой еще позже обычного (Настя ждала его с ужином, уложив Костика спать), он сразу заметил: девушка чем-то взбудоражена, ей не терпится поговорить с ним. Действительно, как только она поставила перед ним чашку с дымящимся чаем, ее точно прорвало.

– Ты знаешь, Антон, я все время думаю о тебе, и мне не нравится, как ты живешь, – заявила девушка, и Антон улыбнулся ее горячности. Ей-богу, если не знать подробностей их отношений, можно решить, что Настя в него попросту влюблена! Хотя на самом-то деле они всего лишь друзья – и ничего более…

А девушка уже заметила его улыбку и решительно пошла в наступление:

– И ничего смешного. Ты же просто махнул на себя рукой, с головой ушел в работу, ни о чем больше думать не хочешь. А жизнь… она ведь проходит.

Антону опять сделалось смешно: из уст юной девушки, у которой все еще впереди, такие слова звучали немного комично. Но, не желая обидеть ее, он только осторожно возразил:

– Отчего же махнул рукой? Как раз наоборот: именно сейчас у меня в работе все прекрасно, все кипит и бурлит, все бьет ключом и даже получается… Все путем, Настюха!

– Вот именно – в работе, – не сдавалась Настя. – А что после работы? Что потом, когда твой проект окончательно встанет на ноги и уже не будет требовать такого пристального внимания? Чем ты тогда заполнишь свои вечера?

– Ну, тут уже ничего не изменишь, – решительно и немного сухо прервал ее Антон. Он не хотел говорить о своей семейной жизни ни с кем, кроме, пожалуй, Сергея. И уж, во всяком случае, не хотел обсуждать это с Настей, зная, как она относится к Светлане.

– Почему же не изменишь? Оказывается, очень даже можно! Я вот тут прочитала недавно, что любой человек, если только очень захочет, довольно просто может повернуть все течение своей жизни. – Она пристально посмотрела ему в глаза, и на какой-то миг Антону показалось, что эта молоденькая девушка умеет читать его мысли и действительно знает секрет его счастья.

– Да ну?! Что ты говоришь! Ну-ка, рассказывай, это очень интересно.

– Ты только не смейся, Антон, это и в самом деле серьезно. На тебе лежит какое-то заклятие, рок, и они тянут и тянут тебя куда-то. А между тем есть способы изменить судьбу. Ну, вот возьми хотя бы моих родителей. Если бы они не поехали тогда на рыбалку, все было бы иначе. Если бы что-то их остановило тогда – или кто-то, – эта нелепая случайность могла бы и не произойти…

Она вскочила с места, нервно прошлась по кухне, а когда обернулась к Антону, он заметил блеснувшие в ее глазах слезы. Инстинктивным движением потянувшись к девушке, чтобы утешить ее, он был внезапно остановлен решительным жестом ее руки: Настя не хотела, чтобы ее перебивали, она упрямо и твердо продолжала гнуть свое:

– Я уже почти забыла родителей. Только по фотографиям помню. А ведь если бы они были живы… Да что говорить: и дедушка, не будь этого горя, не заболел бы диабетом, пожил бы подольше. Понимаешь, это только кажется, что наша судьба непременно предопределена свыше. На самом-то деле, если вовремя измениться, можно и судьбу свою изменить, повернуть к лучшему.

– Ну и что для этого люди делают? – уже с неподдельным интересом спросил Антон, заметив, как важна для Насти эта тема.

– А я скажу что. Только… только я очень прошу тебя, не смейся, ладно? Мне знающие люди об этом сказали, – она замолчала, и он подбодрил ее кивком головы. – Говорят, любому из нас достаточно что-то изменить в своей внешности, а еще лучше – в своем теле. Тогда все меняется. Уже доказано, что потеря ноги полностью меняет судьбу человека. Он уже не станет тем, кем ему было определено. И это уже другой человек, другая судьба, другая биография – все другое.

– Так ты что, советуешь мне потерять ногу или руку? – все-таки не выдержав, залился хохотом Антон. Он смеялся, не в силах удержать неожиданного веселья и уже не боясь обидеть собеседницу. – Значит, чтобы изменить судьбу, надо лишиться конечности? Сурово.

– Нет, можно поступить проще, – сдержанно ответила Настя, всем своим видом показывая, что примерно такой реакции она и ожидала. – Я приготовила для тебя книгу, там все сказано.

Девушка принесла из прихожей джинсовый рюкзачок, вынула оттуда простенькую книжку в мягкой обложке темно-зеленого цвета и принялась увлеченно рассказывать Антону про эзотерику. Но, увидев на его лице снисходительную усмешку, остановилась и решительно сказала, что у них на курсе все такое читают, и образованный человек просто обязан быть знакомым с новой концепцией мироздания. Она понимала, что Антон высмеет ее сейчас так же, как высмеял бы и дед, великий материалист, но она очень хотела помочь другу. Очень, очень!

А потому Настасья обратила разговор в шутку, но взяла с него обещание не выбрасывать чужую книжку, даже если он найдет, что это небывалая ересь, и заставила поклясться, что он непременно прочитает ее до конца. Антон взял книжицу, стараясь оставаться серьезным, пообещал не спускать ее в унитаз, а сам подумал, что девчонке, видимо, нелегко: она, похоже, еще более одинока, чем он, раз пустилась в такую мистику. Теперь уж точно придется познакомиться с этой книжкой, хотя бы для того, чтобы говорить с девушкой на одном языке.

Оставленная Настей брошюра относилась к той мистической литературе, которая была в то время в большом почете у потерявших точку опоры бывших советских интеллигентов. Антон слышал об этом направлении духовных поисков; однажды, убежденный коллегами, он даже взял в руки подобную книжку, но быстро отложил в сторону: как человек науки, он не мог выносить, когда логика заменялась патетикой. Однако теперь, настроенный на волну размышлений о собственной судьбе, о своей неудавшейся любви, он все же решил прочитать Настину брошюру – отчасти чтобы не обижать девушку. Правда, книжка его не сильно увлекла – слишком уж далеко было мировоззрение автора от его собственного. И все-таки один практический вывод из всех эмоциональных рассуждений писателя о карме, о духе человека, о его сознании он все же извлек. Вывод этот был таков: жизненные обстоятельства человека может изменить любое, даже незначительное изменение его облика. Даже царапина на ноге, даже непривычно наложенный грим, даже обычная татуировка…

Татуировка? А что, это, пожалуй, интересно. Неожиданно для себя Антон вдруг всерьез задумался. Почему бы и не попробовать изменить жизнь таким вот нетривиальным способом? Хуже-то ведь от этого точно не будет! Если не поможет, так и не повредит…

У него было столько неразрешимых проблем в жизни! Как вернуть Светлану, как вылечить от алкоголизма отца, как организовать работу компании… Он должен во что бы то ни стало обеспечить хорошую жизнь своим близким. И если для всего этого достаточно лишь посетить косметический салон, что ж, он не против! По крайней мере, Настя будет точно довольна.

Глава 18

Возможно, покажется странным, что Антон Житкевич – успешный ученый, неверующий человек – вдруг легко поддался такой несерьезной и авантюрной идее. Но в тот момент он готов был поверить во что угодно. Всю жизнь он старался выверять логику своих поступков, действовал только по велению разума – и что? Много счастья он заслужил себе этой логикой, этим разумом? В конце концов татуировка – это обычное дело для многих молодых людей. «Пусть это будет моя авантюра, – повторял он про себя как заклинание, отчаянно пытаясь поверить в то, во что поверить на самом деле никак не мог. – Небольшая такая авантюра, как раз в масштабах моей скромной личности. Могу я себе позволить, в конце концов, что-то иррациональное? Почти не пью, в карты не играю, в казино не хожу, даже футбол не помню когда в последний раз смотрел. Пусть это будет моя собственная маленькая глупость, дань времени, мое включение в мировой масскульт… Для других это пустяк, модная и случайная деталь внешности, а для меня – настоящий поступок, можно сказать, начало новой эры».

Посмеиваясь и иронизируя над собой, он обратился за помощью к Сергею, и тот, не скрывая удивления по отношению к странной идее друга, свел его со знакомой девушкой, мастером по тату. У общительного Сереги всюду в Москве были знакомые, преимущественно девушки – хорошенькие, модные, не отягощенные чрезмерным интеллектом и не слишком требовательные, словом, как раз такие, чье общество особенно ценят холостяки вроде Пономарева.

Друзья приехали в закрытый, предназначенный лишь для постоянных клиентов салон, у которого не было даже вывески, спустились в подвал, прошли по темному коридору и оказались в небольшой студии, оборудованной по всем правилам маленькой операционной. Знакомая Сергея оказалась мастером высокого класса, настоящим профессионалом в своем деле. Художественные тату только входили в моду, и у нее делали наколки многие известные деятели шоу-бизнеса, политики да и просто продвинутая московская молодежь. Девушка привыкла ни о чем не спрашивать своих клиентов, и это было Антону как раз на руку – он, пожалуй, сгорел бы со стыда, если б она попросила его как-то обосновать свое решение сделать татуировку.

Мастер показала ему альбомы с рисунками, спросила о самочувствии. Все было просто, как будто он выбирал прическу у парикмахера или фасон костюма. В альбоме внимание Антона привлек только один рисунок, обозначенный, как «улыбающийся черный кот». Котище лукаво, во всю свою красивую породистую морду, улыбался со страницы, точно подмигивая Антону, и тот вспомнил и про Чеширского кота, и про кота, жившего у него в детстве, когда все они были счастливы, а родители молоды, и про то, как любит кошек его Костик… Решение было принято мгновенно: только кот! Тем более что этот рисунок был выполнен не как все прочие – в зеленом, синем или рыжем цвете, а в черно-белом, и кот получался реальным и выпуклым, совсем как его Дымок из далекого прошлого.

Рисунок был большим, его полагалось делать над лопаткой, и в радиусе морда кота занимала семь-восемь сантиметров. Девушка осмотрела широкую спину Антона, пощупала кожу, определила, что на такую работу понадобится не меньше чем час или даже полтора. Анестезии не полагалось – от лекарства расплывалась краска, – а потому она предупредила клиента, что процедура может быть довольно болезненной. Девушка держалась строго, она не могла определить, с чего это серьезному на вид молодому человеку понадобилась такая богемная фишка, но, впрочем, это ее не касалось. Она назвала цену, еще раз осведомилась о твердости принятого решения, напомнила, что вся эта затея не из области приятного, расслабляющего времяпрепровождения… Антон был согласен на все.

Наблюдавший за другом Сергей нервничал и чертыхался про себя. Поездка в Китай должна была состояться во что бы то ни стало, и ехать первый раз непременно нужно было Антону – его ждало решение научных вопросов, осмотр лабораторий, выяснение подробностей контракта. И вот теперь из-за какого-то глупого каприза Житкевича все могло затянуться.

Нет, ну кто бы мог подумать, что его чудаковатый приятель способен на такие бессмысленные выходки? Если рисунок не заживет быстро и кожа воспалится, Антон не сможет поехать. Поэтому Сергей пустил в ход все свое обаяние и, шепнув своей бывшей подружке несколько магических слов, упросил ее принять друга как можно быстрее, уже на следующее утро, отменив при этом визит другого клиента. «Сделай все, как если бы это был я, ладно?» – жарко и требовательно попросил он, не забыв при этом поцеловать девушку.

Антон волновался. Как врач он понимал, что подвергает свой организм испытанию. Но авантюра на то и авантюра, нужно уметь рисковать. Антон купил в аптеке на всякий случай заживляющие мази, приготовил шприцы и антибиотик. Однако все это ему не понадобилось. Уже через десять минут после начала процедуры он заснул крепким сном; его здоровая нервная система защитилась таким образом от варварского поступка хозяина.

Из салона Антон вышел с улыбающимся котом на плече под рубашкой. Теперь это была его тайна. Он решил не показывать свой талисман никому, даже Настеньке, невольно подкинувшей ему эту идею. Оставалось только увидеть, изменится ли действительно хоть что-нибудь в его жизни. До поездки в Китай оставалось всего две недели.

Кстати, ему стоило немалого труда удержаться от того, чтобы не признаться в своей выходке именно Насте. Она забежала к нему ненадолго, когда он собирался в дорогу, по его приглашению; им предстоял короткий, но важный разговор, и Антон с удовольствием бы продемонстрировал ей котяру на спине, но, во-первых, времени было в обрез, а во-вторых, он все же хотел сохранить свой секрет в тайне хотя бы ненадолго.

Девушка и раньше была в курсе всех его дел, он сообщал ей про организацию фирмы, привлекал к подписанию договоров, объяснял ее роль и участие в делах, ее долю прибыли. Теперь, перед отъездом, он еще раз напомнил ей, что в будущем у нее есть шанс стать хозяйкой фирмы, и еще о том, что она уже и теперь участник серьезного бизнеса, и в дальнейшем он намерен привлекать ее к работе, от которой ей удается отлынивать только благодаря учебе.

– Кстати, Настя, – уже серьезно сказал он, перестав шутить и всем своим видом показывая, как важен этот разговор, – ты не потеряла бумаги, которые я тебе передал? Помнишь, договор, акции, устав фирмы… Все это очень серьезно. Где ты их хранишь? Ячейку в банке еще не завела?

– Да бог с тобой, Антон, ты все смеешься. Дома держу, в дедушкином серванте. Никуда они не денутся.

– Смотри, я в тебя верю, мы с тобой одна семья, хотя по крови и не родственники… Так, теперь главное на сегодня. Я говорил тебе, что уезжаю в Китай на неделю, не больше. Возьмешь на себя Костика на это время?

– Разумеется. И это даже очень здорово, я люблю с ним возиться. Только жить мы будем здесь, у тебя, ладно? Мне отсюда ближе на занятия ходить.

– Ну да, ты же у меня умница, отличница, красавица… Не перезанимайся, смотри; ты мне нужна здоровенькая и с крепкой головой. Деньги на жизнь оставляю, вот тебе моя сберкнижка, там доверенность. Остальное ты все знаешь… Ну, целую. Пожелай мне удачи, девочка…

И Настя, крепко обняв его и обдав свежим, очень девичьим ароматом каких-то легких духов, умчалась по своим делам.

А Антон продолжал тщательно готовиться к поездке. Это была его первая заграничная командировка. Прежде он был так занят учебой, работой, диссертацией, что ни разу не был за пределами России, даже на отдыхе. Да он и вообще не помнил, когда отдыхал. И хотя перед поездкой была проведена большая подготовительная работа, Антон испытывал волнение, понятное каждому ответственному человеку. К тому времени они с Сергеем успели сделать многое: зарегистрировали компанию, оформили российско-китайское совместное предприятие, разделили доли, а главное, наметили тот фонд, который китайская сторона обещала предоставить. Он составил космическую по тем временам сумму – около двадцати миллионов долларов.

По поводу сроков реализации проекта у них разгорелся жаркий спор. Пономарев настаивал на сроке в три года, Антон же считал, что разработка готова и им не нужно так много времени. Они с коллегами уже провели несколько успешных операций, и хотя это были только опыты на трупах, но «металл с памятью» срабатывал замечательно, точно фиксировал нужные кости, надежно соединял позвонки. Все эксперименты прошли удачно. И Антон полагал, что при нормальном финансировании, хорошей работе лаборатории и при наличии больных, которые дадут свое согласие на такой опыт, можно в ближайшее время – за десять месяцев или максимум за год – испробовать новую технологию в действии.

Однако искушенный в бизнесе Сергей настаивал на своем: три года, не меньше. Так и только так! Ему-то было понятно, что чем больше срок договора, чем длительнее финансирование, тем больше денег можно увести из китайской фирмы.

– Ты просто не понимаешь, это не тот случай, когда нужно торопиться, – уговаривал он друга. В конце концов Антон сдался, решив, что в доводах Сергея есть какой-то неведомый, недоступный ему самому смысл. Ведь Сергей лучше его разбирается в финансовых операциях, лучше представляет себе способы ведения дел в Китае, да и вообще он опытнее его, Антона.

Ситуация созрела. Один из директоров (а всего их было шестеро – трое с китайской стороны и трое с российской) должен был съездить в Китай для того, чтобы реально продемонстрировать партнерам новую медицинскую технологию. Это и была миссия Антона. Загруженный работой, уставший, он уже не испытывал от предстоящей поездки никакой радости; он волновался и даже несколько робел. Это был его первый опыт подобного масштаба. Сергей же, напротив, был весел и воодушевлен. Вот-вот, уже очень скоро, в его руках появятся большие деньги, и мечты о безбедном, даже роскошном существовании воплотятся в жизнь.

Перед тем как двинуться в Шереметьево-2, Антон все же позвонил Светлане на мобильный, предупредил, что Костик остается с Настей, а Настя ведь, в сущности, тоже еще ребенок… До сих пор не подозревая, что жена живет с его лучшим другом, он рассказал о том, что ей уже было известно – о своей поездке в Китай. И, стараясь, чтобы голос его звучал бесстрастно, попросил: «Если вдруг у тебя будет время, загляни к Костику, он очень ждет тебя». Так он пытался дать Светлане еще один шанс… Может, она все же вернется в семью… Надежда была слабой, почти призрачной, но, во всяком случае, он сделал еще одну попытку.

Светлана небрежно зевнула и сонным голосом произнесла: «Ладно, Антошка, если смогу – загляну… Удачи тебе в Китае!» Антон выбежал под дождь с чувством непонятной тревоги в груди и с горькой уверенностью, что Светка ни за что «не сможет» и «не заглянет» к сыну. Так под гнетом этой заботы он и отправился в аэропорт на тот злополучный пекинский рейс.

Часть II

Глава 19

Прошло более двух лет с того дня, как цинковый ящик, привезенный из Китая, захоронили на Кунцевском кладбище. За это время в жизни Сергея Пономарева и Светланы Житкевич произошли большие перемены. Они поженились, и на сей раз Сергей сам настаивал на скорейшей свадьбе – о том, что когда-то школьная подруга была признана его родителями не подходящей для него невестой, по общему негласному уговору было забыто.

По расчетам предприимчивого дипломата выходило, что уже через полгода, положенные по российскому законодательству, к Светлане перейдет солидное наследство – ее доля акций на владение имуществом в совместной фирме. А это ни много ни мало тридцать процентов! И Сергей приложил все усилия, чтобы молодая вдова, которая только что обрела свободу и деньги, не уплыла в другие сети.

Вскоре после свадьбы он уговорил Светлану составить бумагу о передаче ему в распоряжение этих самых тридцати процентов. Новоиспеченному мужу не составило никакого труда внушить жене, что он тем самым избавляет ее от массы хлопот по управлению фирмой, от неизбежной головной боли, связанной с ведением бизнеса. Провести Светлану было легко: она по-прежнему думала только о сегодняшнем дне и все так же была влюблена в Сергея.

Вскоре после начала сотрудничества с китайскими партнерами фирма стала получать первые дивиденды. Проект, запущенный в производство, не давал никаких осечек. Само изобретение Лаптева оказалось по-настоящему гениальным, да еще Антон доработал его до мельчайших деталей, и в результате, как очень скоро стало ясно всем заинтересованным лицам, «металл с памятью» мог рассчитывать на большое будущее. Кстати, себя Сергей тоже считал одним из родоначальников грандиозного дела: ведь его бизнес-план по реализации идеи был составлен совершенно правильно! Китайская сторона исправно отпускала деньги, лаборатории работали бесперебойно, и прибыли потекли не только в карман китайцев и коллег Антона, но и семье Сергея и Светланы Пономаревых.

Для них обоих наступили долгожданные дни денежного достатка, богатства, даже роскоши. Дела фирмы шли резко вверх; счет в банке рос как на дрожжах, и на одни только проценты можно уже было жить довольно прилично. Они купили новую квартиру на Арбате, в элитном доме с охраной и подземным гаражом. Обзавелись загородным особняком; вложили часть денег в золото; каждое лето стали проводить на теплом побережье Средиземноморья. Все в их семейной жизни оказалось налажено очень быстро и без особых трудов.

Светлана не слишком-то активно участвовала в обустройстве домашнего быта, в выборе и принятии решений, сначала ей вполне было достаточно забот по приобретению нарядов и украшений, приятных сборов в очередной круиз. А потом неожиданно стало скучно. И у нее возник вопрос, весьма обыденный для всех пресыщенных и избалованных особ: «А дальше что?» Что, если цель достигнута, деньги сыплются, словно из рога изобилия, красивая жизнь, которой завидуют окружающие, налажена, а счастья все равно как-то нет. Ну, не то чтобы совсем уж нет, тут же мысленно поправляла себя Светлана, а просто… не ощущается оно, что ли.

И тогда она вспомнила про Костика. Мальчик уже начал учиться в школе, до нее доходили слухи о его успехах в учебе, и матери вдруг захотелось почувствовать себя причастной к этим успехам, На Светлану что-то нашло: вдруг взыграли чувства, на которые она раньше не считала себя способной, вдруг проснулся инстинкт, которого, казалось, она была напрочь лишена. Ей захотелось образцовой семьи по полной программе: любимая собака, кошка и непременно ребенок в доме. И она забрала Костика от дедушки.

Новая роль матери школьника неожиданно понравилась Светлане, сразу начала приносить удовольствие. Ей казалось, что жизнь ее таким образом приобрела возвышенный смысл, а она сама получила новый статус. Она умиленно заглядывала в чистенькие тетрадки Костика (делать с ним уроки ей не приходилось, сын был в этом смысле абсолютно самостоятельным), хвасталась им перед новыми знакомыми, такими же состоятельными людьми, забирала его после уроков из школы, небрежно подъезжая к воротам на роскошном автомобиле. Да и школу они выбрали не простую – дорогую частную гимназию, в классе были дети известных людей, кумиров публики… Мальчик рос сообразительным, учение его шло с каждым месяцем все успешней. Вскоре Светлана наняла гувернантку, которая проводила с ребенком время после школы, и, таким образом, хлопот с ним в первом классе не возникло вообще никаких. Что касается дедушки, то Николаю Васильевичу позволили забирать Костика в гости по выходным. Жизнь окончательно вошла в свое русло.

Но Светка не была бы Светкой, если бы смогла долго выносить чрезмерно спокойное и размеренное течение жизни. Ей опять стало тоскливо. Хотелось бурного веселья, праздников, фейерверков и развлечений. А в этот ритм никак не вписывался молчаливый и застенчивый, но при этом упрямый, часто смотревший на нее с затаенным упреком в глазах светловолосый мальчик. У нее не было с сыном никакого душевного контакта; он слишком напоминал ей Антона, а она хотела забыть тот период своей жизни, как ошибку, как недоразумение, случившееся по молодости… Светлане казалось, что в серьезных глазах Костика она читает осуждение, и роль заботливой мамаши довольно скоро стала ее тяготить.

Приличные средства позволили семье быстро решить и эту проблему – избавиться от мальчика, который умудрился всего за пару лет стать лишним на празднике жизни матери и красавца-отчима. В данном случае Сергей был полностью согласен со Светланой: с Костиком нужно расстаться. Однако называлось это у них красивыми и высокими словами: «Дать ребенку приличное образование, котирующееся во всем мире».

У Светланы появилось новое развлечение: долгие, со вкусом и капризами, выборы иностранной школы. Это была яркая страница в ее жизни. Она ходила по разным агентствам, с недоверием и показной брезгливостью выслушивала речи специалистов (которые в те времена и сами плохо представляли, что именно предлагают своим клиентам), со снобистским выражением лица перелистывала яркие рекламные проспекты зарубежных учебных заведений. На всем ее облике словно было написано: «Это ниже нашего уровня… А это недостаточно престижно для нас… А это слишком малоизвестная школа…»

Потом она обсуждала возможные варианты с многочисленными подругами и знакомыми. Это было тоже интересно и захватывало, примерно в той же степени, что и покупка новой шубы или машины. А главное, камертоном подобных разговоров звучала мысль: «Нам ничего не жалко для ребенка!»

– Пусть он получит настоящее образование, – говорила она подругам. – В юности я так хотела учиться!.. Но раннее замужество, а потом рождение Костика не позволили мне приобрести серьезную профессию. Да и не было в нашей стране стоящих вузов, одна профанация. А наш мальчик – он такой способный, пусть у него будет европейское образование, которое нам и присниться не могло.

Если при этих разговорах присутствовал Сергей, он слушал жену с едва заметной усмешкой и неизменно поражался про себя: эта дурища, кажется, и в самом деле верит тому, что говорит! Это она-то – мать-кукушка, никогда всерьез не интересовавшаяся сыном, лоботряска, не сумевшая осилить даже нескольких курсов института, – она теперь рассуждает о необходимости качественного образования для ребенка и не выпавшем на ее долю счастье учиться?..

Да она даже не способна определить, в какую страну отправлять Костю и какое образование давать ребенку. Пока к делу не подключился он, Сергей, решение так и не было принято. А у отчима были свои, вполне определенные соображения на этот счет. Ребенок, наследник Антона и Светланы, должен вырасти в такой среде, быть воспитанным в таком направлении, чтобы ему никогда не пришла в голову мысль – даже через пятнадцать, двадцать лет – взять управление фирмой в свои руки. Это была простая и толковая идея: вырастить Костика человеком, который был бы приспособлен только для жизни на Западе, и дать ему диплом, абсолютно неприменимый в России.

Такое место вскоре нашлось. Костика отправили учиться в Швейцарию, в так называемую бодингскул – школу-интернат, расположенную в Лугано и имеющую хорошую репутацию не только в стране. Выбор этой школы был определен тем, что после ее окончания молодой человек мог, перейдя буквально на соседнюю улицу, продолжить образование во Франклин-колледже. Это было американское учебное заведение, и обучение в нем заняло бы еще пять лет.

Проделав такой путь, парень в итоге получил бы хорошее американское образование, не слишком пригодное для России; это объяснялось некоторыми особенностями построения учебного процесса, особой языковой средой и некоторыми другими нюансами колледжа. Как дипломат, неплохо знакомый с жизнью западных стран, Сергей Пономарев знал эту особенность американского образования, знал и колледж, который выбрал для пасынка, и отлично умел просчитать далекоидущие последствия такого шага.

Школа, в которую с очередного первого сентября отправили Костика, называлась «Тайсис». Она располагалась в живописном месте Швейцарии, высоко в горах. Светлана внимательно просмотрела рекламные проспекты и пришла в восторг. Прекрасная территория; очаровательные, словно сошедшие с рождественских открыток, дети, солидные и внушающие доверие учителя. Это было действительно так. Но Пономаревы – так же, как и менеджеры отправляющей на учебу фирмы – не учли одного: это не была школа закрытого типа. Многие дети общались с родителями во время выходных и праздников, многие родители приезжали издалека. Приезжали ко всем, кроме маленького ученика из России Константина Житкевича.

Для мальчика первый год в новой школе обещал быть особенно трудным. Чужой язык, чужие нравы, все близкие люди далеко. Но Костик, переживший к этому времени уже столько потерь, расставаний и перемен, не растерялся. У него был опыт московской пятидневки, жизни с папой, потом с дедушкой и под конец – в семье матери. Обстоятельства закалили характер маленького человека. Хотя в швейцарскую школу он попал из дома, но домашним ребенком в полном смысле этого слова никогда и не был.

Режим в школе Тайсис был напряженным. Дети много занимались уроками, языками, спортом, и свободного времени у них почти не оставалось. Костик быстро нашел общий язык со сверстниками, вскоре у него появились друзья. Он даже не успел по-настоящему ощутить языкового барьера, сразу влившись в школьную жизнь. Дети полюбили его за бесхитростную улыбку и доброту – ведь Костик был настоящим сыном своего отца.

Они принимали его свои игры, приглашали к себе в семьи по выходным, и он с удовольствием играл с ними и ездил в гости. Но в те редкие минуты, когда все разъезжались на каникулы, школа затихала и Костик оставался один, он отчаянно хотел, чтобы хоть кто-нибудь из его семьи – дед, мама, Настя или отчим – приехал и забрал его отсюда. Пусть ненадолго, даже не навсегда, но хотя бы на время. Или – он готов был и на такую уступку в своих мечтаниях – пусть совсем бы не забирали, но хотя бы навестили!

Здесь, в Швейцарии, ничто не напоминало ему об умершем отце. Не было фотографий в траурной рамке, не было воспоминаний родных и походов на кладбище. Однако, вспоминая свою московскую жизнь, думая о доме, он всегда представлял в своем воображении отца, дедушку или Настеньку. И очень редко – дом матери, ее нового мужа, к которым он не успел привыкнуть, почему-то считая это место временным жилищем для себя, а этого человека – своим временным родственником. Он еще не знал, что семья Пономаревых уже решила его судьбу, уготовив ему сытое, но одинокое будущее сначала в школе Тайсис, затем – во Франклин-колледже, потом – далеко от родины, на просторах американского континента.

Приученный Антоном к регулярным умственным занятиям, Костик не испытывал трудностей в учении. Он старался как можно быстрее выполнить задания учителей и убегал играть, тем более что ему все время приходилось учиться чему-то новому – метко бросать мяч в баскетбольную корзину, играть в большой теннис, стоять в воротах на футбольном поле… Новая жизнь в школе захватила его целиком, и ему нравилось здесь все, кроме отсутствия близких.

Что же касается Светланы, то после отъезда сына, в очередной раз освободившись от ребенка, она впала в настоящий загул. Жажда вечного праздника всегда была главным свойством ее натуры. А теперь, при наличии неограниченных средств, молодая женщина умудрилась превратиться в ненасытного потребителя московских развлечений и удовольствий. Пределов ее желаниям не существовало. Светлана могла со случайной компанией завалиться в какое-нибудь захудалое кафе, заказав бутылку водки и апельсиновый сок на всех, и потом со вкусом рассказывать друзьям о своем «экспромте». А могла, напротив, проплясать всю ночь в фешенебельном закрытом клубе и, спустив целое состояние, наутро уже ничего не помнить о минувшей ночи.

Компании она водила самые разные. Сергей, играя роль доброго и симпатичного молодого олигарха, ограничивал Светлану лишь слегка, напоминая ей изредка, что они теперь люди солидные и его жена не должна общаться с кем попало. Ведь, в сущности, ему не было никакого дела до Светкиного здоровья и репутации – он давно не любил ее, рассматривая их брак лишь как неизбежный шаг на пути к собственному благополучию и то и дело подыскивая жене «заместительниц» по любовной части.

А Светлану эта стезя влекла вопреки всякому здравому смыслу. Поддавшись уговорам мужа, она вернулась в круг женщин, которых знала когда-то давно, когда еще только мечтала стать состоятельной и изысканной дамой. Сергей втихомолку посмеивался над ее доверчивостью, зная, что этой тусовке до изысканности, как ему, Сергею Пономареву, до президента США; уж он-то разбирался в элите и специально не желал «засвечивать» жену в кругах действительно высоких. Для Светланы же было важно, что многочисленные приятельницы смотрели на нее с завистью и дружно дивились ее везучести. Все эти поддельные чувства доставляли ей огромное удовольствие. Она ликовала: ей завидовали те самые дамы, жизнь которых она считала когда-то недосягаемо насыщенной и беспечной.

Модные наряды Светлана покупала за границей или шила в дорогом частном ателье. Она прошла несколько сеансов очищения организма. Для этого надо было уезжать в загородную клинику на несколько недель, и она легко смирилась со своими временными отлучками из дома. Что в это время делал Сергей, ее нимало не интересовало. Он перестал ее притягивать так, как прежде. Появилась привычка. Муж рядом, никуда не денется, никто его не отнимет – ни родители, ни карьера… – и черт с ним, с этим некогда любимым мужем!

Сергей не мог, да и не хотел сопровождать Светлану всюду, куда влекла ее ненасытная страсть к прожиганию жизни. И он настоял, чтобы жена заимела эскорт – красивых широкоплечих молодцев, которые были при ней на всех гулянках, в барах, на дискотеках, сначала только в Москве, а потом и в заграничных поездках. По сути дела, это были охранники, только вылощенные и умеющие прилично себя вести. Бессловесный фон для молодой богатой дамы. Они благополучно доставляли Светлану домой, когда она надиралась в клубе, а в поездках носили ее многочисленные чемоданы и шляпные коробки. Светлана похудела, стала внешне еще более интересной, научилась носить широкополые шляпы, которые закрывали лицо, тщательно оберегаемое ею от загара.

Она так и моталась из бара на дискотеку, с дискотеки в ресторан, сопровождаемая охраной, на большой машине. Жизнь превратилась для нее в странный и непонятный, не заслуженный ею праздничный фейерверк. Светлана успела попробовать и экстази, и ЛСД. Нашла это восхитительным. По пьянке или под кайфом у нее случались мимолетные любовные связи с сопровождавшими ее парнями.

Сергей снова усмехался: он ведь полностью, как ему казалось, контролировал ситуацию. В конце концов когда-нибудь его жена не выдержит, сорвется… и он не станет оплакивать ее. А она держалась с видом небывалого превосходства, думая, что умело скрывает от мужа свои случайные измены. И все больше распоясывалась, превращаясь в хроническую алкоголичку.

Это и была та райская жизнь, к которой она всегда стремилась. Сергей лучше других понимал, к чему это приведет, но не возражал против такого развития событий.

Мать Светланы вела хозяйство в их загородном доме, фактически сторожила особняк летом и зимой. Молодые чаще всего приезжали на выходные, иногда и по будням; зимой катались на лыжах, в особо жаркие летние дни могли переночевать. Огородно-садовые радости их не вдохновляли. Дом служил престижным и надежным вложением капитала.

Пономаревых-старших Светлана не жаловала, теперь они не играли никакой роли в ее жизни. Сергей дал им денег на какую-то простенькую дачку и этим как бы откупился от родителей. Они не вмешивались в жизнь молодых, не были в курсе ни бизнеса, ни семейных отношений своего единственного сына.

Настя к тому времени уже заканчивала учебу на биофаке. Оставшись совсем одна, она научилась зарабатывать себе на жизнь, насколько это позволяла учеба. На конкурсе студенческих работ получила грант на проведение собственных исследований, честно заслужила рекомендации для поступления в аспирантуру. Она носила фамилию деда с гордостью и уже почти начала разбираться в той проблеме, над которой в конце своей жизни работали дед и Антон.

Она даже не вспоминала о своих акциях в совместной компании, о разговоре с Антоном перед его отлетом в Китай. Для нее все это ушло куда-то далеко-далеко вместе со славным парнем Антоном Житкевичем, ее старшим другом и почти родственником, вместе со слезами о его гибели, вместе с болью от расставания с Костиком…

Красивые бумаги с большими печатями так и остались лежать у нее дома. Она никогда не доставала их из старого серванта, считая, что эти бесполезные документы не принадлежат ей, и не выбрасывая их только потому, что они казались ей последней памятью о дорогом ей человеке…

Глава 20

В ожоговом отделении пекинской травматологической больницы не опознанный никем из родственников больной – молодой мужчина, выживший после катастрофы, – пролежал долгие восемь месяцев. Никто не навещал его, никто не уговаривал врачей сделать все возможное для этого некогда красивого и сильного парня, никто не заливался слезами над его изголовьем… И когда закончилось наконец паломничество в больницу потрясенных горем людей, ищущих своих близких среди выживших пассажиров, стало ясно – этот молодой человек так и останется для китайских властей фигурой инкогнито.

Удалось лишь определить, что этот человек, вернее всего, принадлежит к этнической группе белых европейцев и не значится ни в одной картотеке: ни дипломатические структуры, ни Интерпол, никто другой помочь не смогли. Китайские власти проверили все, что сумели, отправили запросы в различные международные организации, в Красный Крест – все было напрасно. Персонал больницы относился к пациенту уважительно – ведь свои страдания он переносил с большим мужеством. А еще восточная мудрость китайцев заставляла их видеть особое предначертание в том, что человек, уцелевший после падения с неба, оказался совершенно одиноким и никому не нужным. Земля приняла его, но не признала, и это трогало и волновало души суеверных китайцев.

Здоровый организм молодого мужчины боролся за жизнь. Заживление ожогов шло медленно, было сделано несколько тяжелых операций по пересадке кожи, и, к счастью, больной их выдержал. Но дальнейшая участь его все еще была неопределенной. Требовались новые лекарства, дорогостоящие операции, длительное реабилитационное лечение. Между тем он превысил уже все возможные сроки пребывания в государственной больнице.

Именно в это время к работе с пациентом подключился один из самых известных в Китае специалистов по пластической хирургии, профессор, которого ученики и коллеги называли просто, но с почтением доктором Сяо. Его привлек к этому молодому человеку не только профессиональный интерес. По совпадению, которое у китайцев с древних времен считается указующим перстом судьбы, в том же самолете, что и Антон Житкевич, летел единственный сын доктора Сяо. Это был успешный молодой человек, возвращавшийся домой после длительной европейской стажировки. Он, безусловно, пошел бы и дальше по стопам отца, продолжил бы их медицинскую династию… Но теперь все было кончено: выжить юноше не удалось. И огромное отцовское горе доктор Сяо заглушал работой; он сразу проникся участием к судьбе молодого мужчины, который вполне бы мог быть ровесником его сына.

Когда он впервые увидел Антона, тот уже вышел из коматозного состояния. Парень был в сознании, но без памяти: Антон потерял не только лицо, но и национальность, возраст, имя… Он потерял самого себя и не помнил ничего из того, что было с ним до авиакатастрофы.

Много позже, вспоминая те страшные дни после пробуждения, Антон по крупицам восстанавливал свои первые ощущения: вернувшиеся в сознание звуки, режущий глаза свет, наслаждение от первого самостоятельного глотка воды… Вот скользнул по подушке луч солнца – и он счастлив, точно ребенок, пускающий солнечных зайчиков. Вот склонилось над ним милое, улыбающееся лицо его сестрички-сиделки – и он улыбается ей в ответ. Вот он слышит звуки незнакомой речи – и пытается понять хоть что-нибудь… Это была жизнь – та жизнь, которую он почти потерял, и это значило для него очень многое…

Однако эйфория длилась недолго. Очень быстро и ему, и врачам стало ясно, что он не помнит названий вещей, не понимает простейших знаков, не реагирует ни на один язык. Молодому парню стало страшно. Ощущение огромной пустоты мучило его целыми днями и не давало заснуть по ночам.

В первые же дни после выхода из комы к нему пришел доктор Сяо. Он говорил с ним по-китайски, по-английски, по-немецки и, наконец, по-французски, но пациент, казалось, не понимал слов человеческой речи. На полную амнезию это было непохоже, хотя и давало основания заподозрить ее. Но у парня были живые голубые глаза, в них светились ум и осмысленное понимание происходящего. И доктору, который видел на своем веку много людей, перенесших катастрофы, показалось, что это не просто трудный медицинский, но и трудный жизненный случай.

И тогда доктор Сяо, сдержанный, не сентиментальный человек, никогда не принимавший спонтанных решений, вдруг оформил на неизвестного молодого человека документы как на собственного сына. Это было весьма непросто, учитывая немалый срок, уже прошедший после катастрофы, и разнообразные бумажно-чиновничьи препоны. Но у знаменитого хирурга везде были друзья, в том числе и в государственных структурах. Преодолевая препятствия, встречавшиеся ему на пути, доктор лишь крепче сжимал узкие губы. Он так решил. Он сумеет, он сделает это. Жестокая судьба лишила его родного сына, и теперь он обманет ее. Он вылечит парня. Конечно, пока этот с трудом выживший человек слаб и немощен… Но он, доктор Сяо, вернет ему крепость и силу. Он так решил, и именно так и будет.

У доктора Сяо, человека в Китае известного, обеспеченного – насколько это вообще возможно для этой страны – и весьма востребованного, в предместье Пекина была собственная клиника. У нее было несколько направлений – пластическая хирургия, операции по омоложению лица и коррекции фигуры, а также исследовательский научный центр, в котором велись разработки передовых медицинских технологий. Это были технологии, связанные с пересадкой волос, кожи, ногтей, с пластикой определенных частей тела, и некоторые другие новшества, не принятые пока широко в мировой практике. Соединяя западные возможности с приемами древней китайской медицины, доктор Сяо лечил многих богатых иностранцев, и его методики уже пользовались широкой известностью в Европе, в Америке и даже в соседней Японии.

Действительно, хирургия, наркоз, реабилитационные процессы – все было в клинике этого врача на высшем уровне. При этом любая процедура, любой комплекс лечения отличались особым колоритом, свойственным древним китайским практикам. Все это, а также разумные, с точки зрения иностранцев, цены и полная конфиденциальность лечения привлекали пациентов. Популярности клиники способствовало и то, что в последние месяцы после трагической гибели сына доктор Сяо полностью погрузился в работу; он сделал огромное количество операций, завершил подготовку помощников и теперь, как никогда, был готов отвечать за свои методики собственной репутацией.

Судьба неизвестного молодого человека потрясла его воображение. Выжить в такой катастрофе и оказаться брошенным или неопознанным близкими – за этим стояла какая-то драма. Оформив на парня документы, он перевез его в свою клинику, приставил к нему психолога и логопеда, учивших говорить странного пациента заново, и полностью контролировал весь процесс лечения. Доктор Сяо видел, что юноша не китаец, но других логопедов и психологов у него под рукой не было. Да и какому языку, скажите на милость, следовало учить этого человека, если тот сам не мог вспомнить, какая страна была для него родной, на каком языке он когда-то произнес свои первые слова?.. И доктор решил, что молодому мужчине лучше иметь китайскую судьбу, чем вообще никакой. «Когда он выздоровеет, тогда и разберемся», – мудро решил врач и велел называть молодого человека коротким именем Ло.

У парня явно оказались способности к языкам, и специалистам по восстановлению речи было нетрудно работать с ним. Гораздо сложнее пришлось самому доктору Сяо, который начал проводить юноше операции по восстановлению лица. Он поочередно делал пластические пересадки тканей в области губ, носа, лба, ушных раковин (последнее оказалось особенно трудным)… Конечным этапом оказалась работа с волосами. У парня от природы были светлые, мягкие волосы, которые сохранились на задней части головы, и пересадка волос заняла еще полгода.

Врача поражало, как отчаянно и отважно его пациент борется за жизнь, как быстро он восстанавливается после каждой мучительной операции, как в буквальном смысле слова меняет кожу: он вынужден был делать это, потому что судьба не оставила ему другого шанса, и принимал свое новое положение с мужеством и достоинством. Доктор Сяо не мог не понимать, что вылепил этого человека заново: нос, губы, волосы его стали совсем другими, изменилось лицо – от черт до выражения, – и только глаза парня, похоже, оставались прежними – голубыми и лучистыми. В них светились ум и энергия, бесконечное упорство и бесконечная надежда на будущее.

Занятия логопедов с пациентом заново начинались после каждого этапа операций, как только больной становился в силах говорить и слушать. Он легко запоминал новые слова, параллельно учился читать и вскоре уже начал ориентироваться в невообразимо сложной системе китайских иероглифов. Ло умел петь: у него обнаружился хороший музыкальный слух, и ему легко давались не только простые детские песенки, но и более сложные мелодии. Уже через несколько недель после последней операции он смог выражать по-китайски простейшие желания и несложные человеческие эмоции. Говорил он очень медленно, но зато верно повторял интонацию и правильно строил фразы.

Еще немного – и он оказался в состоянии слушать телевизионные новости и просматривать некоторые материалы из газет. У молодого человека формировалось новое представление о реальной действительности, но кто он такой – и для него, и для окружающих по-прежнему оставалось загадкой. Доктор Сяо не стал навязывать ему биографию своего сына; документы документами, а юноша должен был знать правду: его прошлое покрыто мраком, и только он сам может восстановить те нити, которые связывали его с другой страной и другими людьми. Врач надеялся, что когда-нибудь к парню вернется настоящая память и тогда он не сможет упрекнуть старика, что тот заставил его жить чужой судьбой.

Глава 21

– Вы забыли обо всех нас ради этого человека, – в голосе его дочери звучало почтительное обращение на «вы», как и положено в любой китайской семье, однако в нем явственно слышался почти невозможный для китаянки укор по отношению к старшему. Девушка сознавала это и потому смягчила тон: – Мы почти не видимся дома. Вы все время проводите в клинике…

Доктор Сяо нахмурился: такое вмешательство в дела отца было совершенно немыслимым для покорной дочери. И все же он не рассердился: его младшая девочка, двадцатипятилетняя Цзяоцин, так горевала по старшему брату! Они были дружны, и брат всегда вставал на ее сторону в редких семейных несогласиях, всегда ограждал ее от любых неприятностей. Видимо, теперь она ревнует к Ло и не может понять, почему отец так много внимания уделяет этому европейцу.

Дома девушку звали Диной. Семья вообще была не такая ортодоксально китайская, как могло показаться с первого взгляда. Жена доктора Сяо была уйгуркой, а потому Цзяоцин, как и ее погибший брат, имела европеизированную внешность, училась в Лондоне, любила путешествовать и, как многие дети состоятельных китайцев, довольно хорошо знала Европу и Америку. Она уже получила медицинский диплом в Англии и была готова в тот год поехать на стажировку в Америку, чтобы позже посвятить свою жизнь тому же делу, которое стало главным для ее отца. Однако горе, постигшее семью, заставило ее остаться с родителями и отложить дальнейшее обучение за рубежом.

Цзяоцин с самого начала с большим недоверием отнеслась к затее отца. Выходить одинокого и больного парня – да, это входит в его профессиональные обязанности. Но дать ему имя ее брата? Собираться пригласить его в дом? Как хотите, а это было уже чересчур. Это было чрезмерной тратой душевных сил, а все чрезмерное, как казалось изящной и утонченной девушке, немного отдает дурным вкусом… И, не осмеливаясь открыто порицать отца, она все же чувствовала, как острыми коготками вонзается в ее душу боль, как просыпается и живет в ней ревность, какой она никогда не испытывала по отношению к любимому старшему брату.

Однако изменить что-либо Цзяоцин была не в силах: отец только улыбался в ответ на ее завуалированно высказываемые упреки и продолжал заботиться о молодом мужчине неизвестного роду-племени. И тогда на смену ревности и обиде мало-помалу пришло любопытство.

Цзяоцин впервые пришла в клинику, когда молодой человек уже потихоньку начал говорить. Она принесла ему несколько белых хризантем и, несмело остановившись у входа в палату, замерла, пораженная его странным, печальным лицом. Это не было его настоящее лицо, и Цзяоцин об этом знала, но все-таки не смогла совладать со своим удивлением и грустью: этот парень… почти возрожденный из огня и пепла… это он заменил в сердце отца ее брата?..

Прямо за спиной девушки в широком и светлом больничном коридоре находилось окно, и косые лучи тихого октябрьского солнца теперь падали на нее сзади, подсвечивая лицо и фигуру каким-то неземным, розовым, почти сверхъестественным светом. Такой и запомнил ее Антон навсегда: тонкий профиль миловидного восточного лица, упрямый наклон лебединой шеи и пышные хризантемы в ее руках…

– Цве-ты, – тихо, но отчетливо произнес Ло и, как ребенок, потянулся к пушистым белым шарам, неожиданно возникшим перед его глазами.

И, как ребенку, так же отчетливо и ласково ответила ему Цзяоцин, изумленная тем чувством, которое пробудили в ней его беззащитность и простота:

– Это хризантемы, Ло. Здесь, в Китае, мы называем эти цветы Лапы Белого Дракона.

Он понял и кивнул головой. А девушка так и осталась стоять у двери, не в силах вымолвить больше ни слова. Потом она положила хризантемы на легкий столик у его изголовья и молча ушла.

После этого Цзяоцин стала появляться в клинике регулярно. Отец улыбался, встречая ее в коридорах – она никогда не заходила к нему в кабинет во время этих визитов, – и тоже молчал, не желая спрашивать ее ни о чем. Когда молодой человек уже смог поддерживать долгую беседу, она принялась учить его читать, объясняла ему, где он теперь живет, как сюда попал и что за страна Китай.

– Мы живем в самой большой стране мира, – рассказывала она ему, как малому ребенку, напоминая сама себе учительницу в начальной школе. – Китайцев на свете очень много – один миллиард триста миллионов. И на всех не хватает ни земли, ни зерна, ни работы, ни одежды… Нас было бы еще больше, но мы ввели правило – в одной семье один ребенок. Мои родители богатые люди, и они смогли заплатить за меня большой штраф, когда я родилась.

– Штраф? – Ло смотрел на нее недоуменным взглядом, и девушка, вздохнув, объясняла непонятное слово.

Она рассказывала ему элементарные вещи о том, как устроена ее страна и какие народы в ней живут, как устроен мир, какие еще есть страны и люди на Земле. Молодой мужчина впитывал информацию, словно губка прозрачную и чистую воду; он учился с огромным желанием и мгновенно запоминал новые сведения.

– У него определенно есть навыки умственного труда, – прозвучал однажды во время такой беседы задумчивый голос. И она, обернувшись, мгновенно порозовев от неожиданности, обнаружила, что за спиной ее стоит отец, неслышно зашедший в палату. – Попробуй поговорить с ним о разных профессиях. Вдруг тебе удастся пробудить в нем какие-нибудь воспоминания?..

Дина прислушалась к словам отца, но, сколько бы ни говорила она с Ло об инженерах, строителях и педагогах, все оставалось тщетно – ни одна из названных профессий не пробудила в задумчивых голубых глазах молодого человека никакого видимого душевного отклика.

Чем больше проводила с ним времени Цзяоцин, тем больше начинал ее интересовать этот незнакомец. Однажды утром она забежала в клинику раньше обычного. В комнате Ло она застала группу врачей. Девушка тихо вошла и, оставшись незамеченной, решила послушать, что скажут специалисты о здоровье ее друга. Больной стоял лицом к окну, раздетый по пояс. Его спину прощупывали ловкие руки специалиста по тибетской медицине. Тот объяснял молодым коллегам назначение выполняемых им манипуляций и по определенным точкам диагностировал состояние здоровья всего организма. Дина с легким чувством неловкости взглянула на широкую, обнаженную худую спину больного и… вздрогнула. Над левой верхней лопаткой Ло ей улыбалась лукавая морда черного кота. Давнее, почти умершее воспоминание мгновенно ударило девушке в сердце, и, боясь закричать от неожиданности, прикрывая рот рукой, она выскочила из палаты.

У Цзяоцин были основания для того, чтобы так эмоционально, почти болезненно отреагировать на татуировку Ло. Давным-давно, когда она была совсем маленькой девочкой, один даосский монах, чудом не погибший во времена «культурной революции», гостил в хлебосольном доме ее отца. Он предсказал, что девчушку, любимицу доктора Сяо, так смешно и забавно поглядывавшую на гостя из-под широкого рукава национальной одежды, ждет жених с котом на плече. Родные потом долго смеялись, изображая Дине в лицах, как к ней придет свататься высоченный парень, несущий на закорках сердито шипящего кота. Кот, говорили они, непременно будет черный и оцарапает ее, как только жених приблизится…

Дина как современная девушка, много ездившая по свету и прочитавшая много умных книг, давно уже забыла о предсказании. Иногда она думала, что это была глупая шутка старого монаха. Но время шло, ей исполнилось уже двадцать пять, и, хотя родители считали, что пора уже обрести пару и подарить им внуков, женихов все не находилось. Разумеется, ее отец занимал достаточно высокое положение, да и сама девушка была довольно хороша и не испытывала недостатка в поклонниках. Но ни один из них не сумел затронуть сердце Цзяоцин. Увлеченная учебой, она и не думала искать себе суженого, а в последнее время стала побаиваться, что придется выйти замуж за человека, которого, по китайскому обычаю, выберут для нее ее родители.

Кот на плече… Обычная, хотя и мастерски выполненная татуировка. Как же она раньше не замечала этого знака? Ах да, конечно, она ведь никогда не видела Ло с обнаженной спиной!.. Но отец наверняка знал об этой татуировке – не мог не знать, он ведь лечил юношу, пересаживал ему кожу, много раз осматривал его. И о предсказании старого монаха он, разумеется, тоже забыть не мог. Так, может быть, именно поэтому он и возится с этим парнем? Может, видит в нем не только погибшего сына, нечаянный подарок судьбы, но и возможного будущего зятя? Отец просто хочет помочь ей… Но вправе ли она, Цзяоцин, брать на себя какие-либо обязательства? Ей необходимо прежде всего разобраться в себе, понять, что она чувствует, нужен ли ей этот человек, упавший к ней прямо с небес обгорелым калекой и оказавшийся воплощением давнего предсказания.

Дина решила никому не говорить о своем открытии. Ведь все в ее доме помнили о предсказании старого монаха. А вот о татуировке странного пациента, к счастью, знал пока лишь ее отец. И она молчала даже с ним, не желая открывать свое сердце, так смятенно бившееся в ее груди.

А тем временем прошло уже несколько лет после авиакатастрофы. Лечение явно шло на пользу Ло. Он поправился уже настолько, что смог самостоятельно выходить за ворота клиники. У него было новое имя, новое лицо, новое гражданство. Но кто он, откуда родом и как попал в Китай к этим добрым людям, он так и не знал. Доктор Сяо был великолепным мастером своего дела, и молодой человек мог без страха смотреть на себя в зеркало: небольшой прямой нос выглядел вполне гармонично, а темные брови при светлых глазах делали его взгляд выразительным.

Первые прогулки за воротами клиники Ло начал предпринимать, разумеется, в сопровождении Цзяоцин. Она рассказывала ему о людях, домах и машинах. Он забыл, что такое велосипед, и был уверен про себя, что не смог бы проехать и одного метра на такой вертлявой штуковине. А настоящий китаец, думал он, катается на велосипеде с ранних лет до преклонного возраста. Так кто же я?..

И эта мысль преследовала его всюду, всегда, во сне и наяву. Ло хотел научиться всему сразу: и ездить на велосипеде, и пользоваться городским транспортом, и водить машину – и, говоря об этом, непрестанно задумывался: а раньше умел я это делать?.. Дина и доктор Сяо советовали ему щадить себя. «Твоя новая кожа должна крепко прирасти, не торопись. Если ты ее порвешь, пришить будет трудно», – говорил доктор Сяо, глядя на него с ласковой улыбкой. И Ло кивал головой, неотступно размышляя при этом: а моя старая кожа – какой она была? Такой же светлой – или?..

Ни одна психика не сумела бы выдержать постоянного прессинга этих мыслей, этих сомнений, этого раздвоения личности, этой неуверенности в себе. Мало-помалу Ло стало казаться, что он всегда жил в этой стране, в этой клинике, общался с этими добрыми и ставшими дорогими его сердцу людьми. Память так и не вернулась к нему, но пустота в душе медленно и верно заполнялась новыми мыслями, чувствами, образами, воспоминаниями. Доктор Сяо точно заново вылепил его из глины и иногда, почти ощущая себя Господом Богом, думал: это я создал эту новую жизнь. Я снова стал отцом, хотя и всего лишь названым. Я возродил это тело с нуля – из нескольких клеток, из пары лоскутков кожи, из пряди волос… Я хотел этого, и это получилось.

А Ло теперь уже не только говорил по-китайски, он думал на этом языке. И стал почти забывать, что упал в Поднебесную прямо с неба.

Глава 22

Он поправлялся медленно, но верно и за следующие полгода стал почти полностью самостоятельным человеком. Ло уже неплохо ориентировался в городе, мог один совершать небольшие поездки, планировал приобрести какую-нибудь профессию. Ему оформили инвалидность, и по китайским законам он получал приличную пенсию от авиакомпании, самолетом которой летел. К тому же его приемные родители относились к нему с большой нежностью и заботой.

Отношения с Диной, как он называл девушку вслед за членами ее семьи, начавшись с простой дружеской привязанности, переросли в нечто большее, и нужно было быть слепым, чтобы не видеть этого. Мать молодой китаянки, тревожась за исход столь необычного романа, тем не менее молчала, потому что муж до сих пор не высказал своего отношения к возможному браку. А доктор Сяо, прекрасно понимая, что происходит, не препятствовал развитию отношений молодых людей, но и не поощрял их. Ло и Дина вместе бывали на концертах, в театрах, ресторанах, но молодой человек, по установившемуся порядку, обязан был каждый раз возвращаться в клинику на ночь, и между ними никогда не заходила речь о более интимных свиданиях.

Наконец курс лечения действительно подошел к концу – хирурги, психологи, массажисты сделали все, что смогли, и дальше должна была действовать только сама природа. В постоянном пребывании этого пациента в клинике уже не было нужды, и ему захотелось обрести собственный кров. Ло принялся подыскивать себе жилье; он понимал язык объявлений, помещенных в городских газетах, однако самостоятельно справиться с задачей было ему не под силу – в этом море предложений он не смог бы разобраться без опытного руководителя. И естественно, этим руководителем стала Цзяоцин. Однако ей требовалось и отцовское «добро» на выбранную квартиру – ведь жилье должно было отвечать определенным требованиям и удобствам, определенным соображениям безопасности.

Так и вышло, что однажды в яркий весенний день она привела человека, ставшего ей едва ли не дороже всех на свете, в дом своих родителей, чтобы посоветоваться об очередном варианте будущей квартиры для Ло. Хотя по документам это были и его родители тоже, но до сих пор ему не доводилось бывать здесь: доктор с женой жили в богатом пригороде Пекина, и долгий путь до родового особняка до сих пор считался слишком трудным для недостаточно окрепшего организма молодого человека. Просторный дом с цветущим садом, в котором росли розовые азалии и кипенно-белые вишни, чудом сохранился во владении семьи во времена «культурной революции». Они были обязаны этим тому, что отец доктора Сяо, дед Дины, тоже был известным врачом и даже оказывал медицинскую помощь семье Мао, поэтому власти и не тронули их дом. Дед много ездил по свету, был участником почти всех правительственных делегаций, сопровождавших великого кормчего по разным странам; он не был убежденным коммунистом, но зато был отличным профессионалом, и это спасло ему жизнь. А его семье досталось в наследство неразграбленное загородное поместье, стоившее теперь немалых денег.

В эти месяцы Ло был уже достаточно вынослив, чтобы проделать полуторачасовой путь в автомобиле, и доктор Сяо, его приемный отец, наконец-то смог принять юношу в своем доме. Выпив по китайскому обычаю ароматного зеленого чая – Дина была настоящей мастерицей по части традиционных чайных церемоний, – они все вместе отправились осматривать дом.

Ло с любопытством переводил глаза с традиционного восточного убранства комнат на предметы почти европейского комфорта и роскоши, с изумрудного шелка портьер на отсвечивающий голубоватым светом экран включенного компьютера, с привычных для китайцев циновок на полу на модные тяжеловесные светильники под потолком… Общим стилем дома доктора Сяо являлась эклектика, но вызвана она была не отсутствием вкуса или погоней за западной модой, а неизбежным следствием современного образа жизни семьи, ее нежеланием отставать от прогресса при том же нежелании полностью порывать с корнями древней национальной традиции. В результате дом получился обставленным немного сумбурно и хаотично, но зато весело и естественно; там все было создано для удобства людей, а не для показного гостеприимства или нарочитого патриотизма.

Однако самый большой интерес у молодого человека вызвал кабинет доктора Сяо на втором этаже. Здесь были собраны книги со всех краев света: китайские, американские, итальянские, французские… Доктор читал на многих языках – это было необходимо для его научной работы. Кроме медицинской, в кабинете находилось и огромное количество всякой другой литературы – философской, художественной и прочей; ведь библиотеку начал собирать еще дед, потом пополняли и Дина с братом.

Ло не мог оторвать взгляда от старинных шкафов красного дерева, украшенных замысловатой резьбой. Разноцветные корешки книг манили его к себе, ему казалось, что взять сейчас в руки один из томов – самое правильное и естественное движение, давно привычное для него и исполняемое механически тысячи раз в течение его прежней, такой непонятной и неведомой ему жизни. Доктор Сяо с женой, уже хорошо зная тягу своего приемного сына к литературе, только молча переглянулись и оставили молодых людей наедине друг с другом и с книгами, сами предпочтя снова спуститься в гостиную.

Цзяоцин ласково провела рукой по корешкам знакомых книг и сказала:

– Наверное, ты очень любил читать раньше, Ло. Скажи, ты что-нибудь помнишь… какие-нибудь любимые строчки, может быть, стихи?

Он коротко покачал головой. Небрежно скользнул глазами по пространству книжных полок, задержал взгляд на тяжелом, явно дорогом, сувенирном издании в кожаном переплете, затем мельком взглянул на очертания золотых букв на корешке – и почувствовал неожиданный укол в сердце. Кажется… нет, невозможно, немыслимо. Но это же… Он жадно схватил тяжеленный том, близко-близко поднес его к глазам, точно в мгновение ока вдруг заболел дальнозоркостью, распахнул книгу где-то посередине, наугад, и торжественно, нараспев произнес несколько слов на совершенно незнакомом Дине языке.

Ло держал в руках одно из подарочных изданий, вышедших в России к очередному юбилею Пушкина, – какой-то заезжий высокопоставленный гость из России поднес его знаменитому китайскому доктору в качестве сувенира. И, пробегая глазами по черным закорючкам букв, каким-то неимоверным чудом вдруг сложившимся во вполне осмысленные строчки, молодой человек произносил – нет, читал! В нем бушевала настоящая эмоциональная буря, и о буре он говорил теперь дрожащим голосом, точно еле-еле нащупывая вновь ожившие слова и понятия:


Бу-ря мгло-ю не-бо кро-ет,
Вих-ри снеж-ны-е кру-тя…

Он поднял голову, наткнулся взглядом на онемевшую от изумления, потрясенную Дину, ощутил жар в голове, выступившие на глазах слезы – и потерял сознание.

Очнулся Ло уже через несколько мгновений в большом кресле, к счастью, стоявшем совсем рядом с книжными полками и верой-правдой служившем доктору Сяо уже много десятилетий; Дина успела подхватить своего друга и помогла ему опуститься на мягкое сиденье. Ло сумел удержать ее за рукав, уже собиравшуюся бежать за помощью, и знаками объяснил – говорить он сейчас не мог, – что с ним все в порядке. Он и в самом деле чувствовал себя прекрасно: он вернулся к себе и снова стал не биологическим роботом, но человеком.

Антон Житкевич, еще не осознавая себя Антоном Житкевичем, уже был на пути к главному открытию своей новой жизни. С этого момента будто прорвало шлюзы его памяти, и воспоминания хлынули в них широким потоком. Он потянулся к Дине, заговорил быстро и путано, подбирая китайские слова и стремясь донести до нее самое важное: он знает эти знаки, он может складывать их в слова, он понимает текст этой книги! Он… да что говорить, он просто есть – существует! А девушка смотрела на него с радостью и удивлением, вспоминая, как они с отцом принимали его то за немца, то за финна, то за француза и ни разу не подумали, что их гость, их друг – выходец из далекой России. Это даже не могло прийти им в голову, потому что Ло казался слишком далеким от того образа русского человека, который был им знаком по китайской и европейской прессе, – с громким голосом, непременным пьянством, великодержавной заносчивостью и дурными манерами…

Впрочем, теперь они вполне могли соответствовать этому не слишком симпатичному образу, потому что оба мигом заговорили, громко перебивая друг друга, стремясь высказаться и ухватить что-то главное, что еще ускользало от них и не давало покоя своей недосказанностью. Их радостные крики услышали внизу; прибежала жена доктора Сяо, и Дина знаком показала матери, чтобы та не перебивала Ло. А Антон, вновь схватившись за тяжелый том, декламировал строчки великого русского поэта.

Пожилая китаянка недаром всю жизнь была женой врача. Не сказав ни слова, она повернулась и тихо ушла, а уже через минуту в библиотеке появился сам хозяин дома. Он молча смотрел на своего пациента, который, кажется, и не заметил появления в комнате старого доктора. Жадными глазами человека, так долго искавшего и наконец нашедшего смысл существования, Антон вглядывался в буквы, в слова, во фразы, которые были ему до боли знакомы. Он жадно поглощал строку за строкой, страницу за страницей. В этот момент в его мозг поступала информация, которая считалась потерянной навечно. Старый профессор лучше других понимал: то, что происходит сейчас с памятью его приемного сына, неизбежно перевернет жизнь всей их семьи. Вздохнув, он быстро глянул на встревоженное и счастливое лицо своей дочери и решительным движением руки остановил поток непонятных ему слов из уст Ло.

Профессор Сяо знал: надо действовать очень быстро, чтобы закрепить вновь обретенные ассоциативные связи в мозгу его пациента. Он поспешил к соседнему шкафу, вынул оттуда большую папку, где хранил вырезки из газет, повествующие об авиакатастрофе, и развязал ее тесемки. Он отлично помнил, что самолет компании «Чайна лайн» летел через Москву. Но это была всего лишь промежуточная посадка, где самолет из Парижа только добирал топливо. Явно выраженная европейская внешность Ло почему-то заставляла их думать, что он летел непременно из самого Парижа – оттого-то они и ставили ему без конца французские песенки, на которые парень никак не реагировал. Но если он ухватился за Пушкина… значит – русский?!

Доктор Сяо усадил Ло рядом с собой, попросил его успокоиться. Но тот не мог усидеть на месте: его била мелкая дрожь, руки совершали бесцельные и хаотичные движения, он ходил по комнате большими шагами и говорил, говорил, говорил…

– Да, теперь я понимаю. Точнее, начинаю что-то понимать. Если я могу читать по-русски, это значит, что я вырос в этой стране, учился там в школе, изучал… Что? Что изучают в России?

– Все что угодно, – улыбнулся профессор, неотступно следя за мечущимся по комнате юношей. – Это великая страна, и науки там великие…

Он запнулся, заметив, как скривился Ло, отмахнувшись от ответа доктора.

– Не то, не то, – с отчаянием, точно он был не в себе, проговорил молодой человек. – Великие науки – это не говорит мне ни о чем. Мне нужно что-то конкретное, за что я мог бы зацепиться мыслями, памятью, инстинктом…

Профессор молчал. Он не мог помочь своему пациенту; таинственная работа мысли должна совершаться сама по себе, заржавевшие механизмы памяти ждали толчка, который мог совершить только сам Ло.

Но Цзяоцин не хотела и не могла ждать. И пересохшими губами, едва живая от волнения, она прошептала:

– Там изучают литературу. Там сильная литература. Ты должен был читать и любить русские книги… Ты помнишь имена – Толстой, Тургенев, Достоевский?

Ло на мгновение застыл в растерянности, и четкий голос доктора Сяо разорвал повисшую в комнате тишину:

– Не уходи в себя, Ло. Ответь мне: ты помнишь эти имена?

– Да… – пробормотал мужчина, и Дине показалось, что зрачки его расширенных глаз остановились, замерли, как и он сам, и повернулись внутрь, в душу, в непостижимый внутренний мир. – Да, помню. «Война и мир», «Отцы и дети», «Преступление и наказание». Я, наверное, хорошо учился в школе, раз все это помню. Через столько лет… Или я читал это и потом, после школы?

– Русские много читают, – мягко сказал доктор Сяо. Он готов был произносить любые банальности, лишь бы не дать сейчас Ло остановиться и снова уйти в себя. Работа памяти не должна прекращаться ни на минуту, ниточку нужно продолжать вытягивать из клубка – иначе она вновь запутается в себе подобных…

– А где же я жил? В городе, кажется. Да, я жил в Москве… Я помню это. Я любил арбатские улицы. Что такое Арбат? – Он вскинул глаза на Дину, но та лишь беспомощно пожала плечами. Она никогда не бывала в Москве, и слово «Арбат» ни о чем ей не говорило.

– Значит, я из России. – Ло со всего размаху бросился в кресло и застыл в нем, сцепив руки на коленях в прочный замок. Возбуждение начало проходить, и теперь он чувствовал себя так, словно по нему прошелся многотонный каток, расплющивший его силы, желания, волю.

– Погоди, Ло. Нельзя вспомнить всю жизнь сразу. Давай начнем с самого конца. Мы можем выяснить, кто ты такой, откуда, только из материалов о катастрофе лайнера. Тебе трудно, больно это вспоминать, но ничего не поделаешь. – И профессор стал вынимать из папки вырезки, которые он перебирал за эти годы множество раз. – Вот список пассажиров рейса. Смотри, среди них есть только одно русское имя, только один подданный России. Антон Житкевич. Тебе о чем-нибудь говорит это имя?

Доктор Сяо внимательно взглянул на молодого мужчину, но тот молчал. На смену нервному возбуждению пришла апатия, и сейчас Ло казалось, что, возможно, и ни к чему ворошить прошлое. Все равно они ничего не выяснят. Все равно он навсегда останется созданием доктора Сяо. И, может быть, это и к лучшему?..

– А вот и продолжение, – Дина взяла в руки хорошо ей знакомый, уже пожелтевший от времени лист газеты. – Здесь сообщается, что прилетевшие из России близкие этого пассажира – его жена Светлана Житкевич и его партнер по бизнесу Сергей Пономарев – не опознали Антона среди мужчин, оставшихся в живых. Им выдали останки того, кто предположительно мог быть их мужем и другом, и они увезли их на родину. Прах был захоронен на Кунцевском кладбище в Москве.

Лицо Ло исказила непреднамеренная и болезненная гримаса. Девушка хотела продолжить, но отец предостерегающе поднял руку, бросив на дочь короткий и строгий взгляд:

– Спокойно, Ло. Давай больше не будем углубляться в детали. Тебе нужен перерыв; ты и так потратил сегодня много сил. Но начало положено, Ло! Появилась ниточка, по ней мы можем идти дальше.

Ло вяло и безразлично кивнул, а доктор шепнул дочери:

– Дина! Вызывай на утро психолога. С Ло нужно работать аккуратно, но работать непременно, непременно… И постарайся не оставлять его одного.

А молодой человек в изнеможении сидел в кресле, закрыв глаза и не делая даже попытки вслушаться в тот тревожный шепот, которым обменивались доктор и Дина. На сердце было тяжело. Удивительно, но сегодняшнее открытие не принесло ему радости. Он вдруг разом лишился обретенного после выздоровления покоя. С этого момента в нем поселились тревога и ощущение какой-то опасности, точно его ждет капкан, или за ним кто-то охотится, или он заблудился в незнакомом лесу… Доктор Сяо был прав: профессиональный психолог был ему крайне необходим. Психика Ло была не готова к этим новым потрясениям и лишь с огромным трудом (и, возможно, немалым ущербом для здоровья) могла справиться с нахлынувшим потоком воспоминаний.

Глава 23

На следующий день, с самого утра, к Ло, который проводил эту ночь в привычном интерьере больницы, пришел доктор Сяо с молодым высоким юношей – новым штатным психологом клиники, только что вернувшимся с учебы в Америке. Доктор Сяо посчитал, что в случае с Ло нужны новые методы работы с сознанием, самые передовые методики восстановления памяти. Серьезный юноша выслушал историю Ло и сказал, что он сможет работать с пациентом только в своем собственном, специально оборудованном кабинете. И все трое, спустившись на лифте и пройдя по длинному коридору, оказались в небольшой комнате с плотно закрытыми окнами, кушеткой и креслом для врача.

Осмотрев кабинет, доктор Сяо пошел к себе, а психолог предложил Ло удобно устроиться на диванчике. Он спросил пациента, какую музыку тот предпочитает, поставил какой-то диск, и комнату заполнила тихая, приятная мелодия. Сам специалист уселся в кресло, приглушил свет настольной лампы и начал:

– Пожалуйста, успокойтесь, Ло. Расслабьтесь. Закройте глаза, представьте, что сейчас ярко светит солнце, вас овевает приятный ветерок, вам тепло и хорошо. Вы ребенок – беззаботный, смешливый, свободный…

Ло собирался было возразить ему – он никогда больше не сможет почувствовать себя беззаботным и свободным, – но, к своему изумлению, вдруг понял, что ему не хочется возражать, вдруг возникло желание прикрыть глаза и отдаться воле волн, которые несли его по мягкому и теплому морю навстречу голосу, настойчиво предлагавшему:

– Расскажите мне, что вы видите. Начинайте же, Ло!

Ло? Нет, не так. Какое-то странное, иноземное имя… Родители же зовут его совсем иначе: Антоха, Антошка. И друзья тоже. И учителя. И даже она – Светка, Светлана…

Раннее весеннее утро, яркий солнечный свет. Но тепла пока нет: снег только начал таять, на улице холодно, и солнечные лучи обманчивы. Середина марта. Тихая московская улочка, старая школа – знаменитая, английская…

– Таких тогда было много, – сонным, счастливым голосом заговорил Ло, даже не замечая, что думает вслух. – Мне нравилось гонять по школьному двору, нравилось играть с друзьями. А вот и весь наш девятый «Б», мы собрались рядом со школой и играем в снежки; мы знаем, что скоро от снега не останется и следа. Сегодня суббота, обычно по субботам мы не учимся, но на этот день был объявлен сбор макулатуры…

Сначала Антон, почти не замечая того, подробно и буднично описывал психологу картинку, возникающую в памяти, но потом, захваченный бурным потоком воспоминаний, замолчал. Он наблюдал свою жизнь точно в волшебный калейдоскоп – мельчайшие мозаичные кусочки вдруг сложились в яркие узоры, и ему казалось, что он наблюдает за событиями прошлого со стороны, будто смотрит увлекательное кино.

В то субботнее, ничем не примечательное утро невыспавшиеся и недовольные девятиклассники дожидались в школьном дворе классного руководителя. Ребятам предстояло ходить по обшарпанным подъездам, звонить в квартиры к незнакомым людям, разговаривать с бабушками и дедушками, дядьками и тетками. Антон, как и все ребята в их классе, отлично знал, что те взрослые, у которых есть или недавно были в семье школьники, охотно вынесут им пачки запыленных старых газет, радуясь возможности помочь детям, а заодно и избавиться от мусора. Зато другие, не открывая двери, могут злобно накричать, прогнать. А третьи, с подозрением рассматривая непрошеных гостей, нехотя, как милостыню, подадут несколько старых журналов и потом непременно будут ждать благодарности…

Ребята знали все наперед, и весь класс вышел на обязательное мероприятие с весьма небольшой охотой. Единственное, что их радовало, так это возможность пообщаться, пококетничать и поболтать друг с другом, спокойно обсудить какие-то проблемы. Они рассеялись по школьному двору, облепили не крашенные еще после зимы лавочки; несколько мальчишек пытались что-то изобразить на турнике и громко смеялись, привлекая к себе всеобщее внимание, а девочки бурно обсуждали новую старшую пионервожатую.

Увереннее других говорила изящная стройная девочка; ее голос звенел на весь двор, и глаза Антона – в какой бы точке школьного двора он ни находился в этот момент – как магнитом притягивались к ее милому и такому знакомому лицу.

– Отлично, наверное, сейчас малышне с такой вожатой, как она, – с апломбом, самоуверенно говорила девушка. – И мне было бы с ней интересно! Красивая, молодая… А вы помните нашу выдру? Ей всего год до пенсии оставался.

– Ну, ты не права, Светик! Мы с ней и в походы ходили, и песни у костра пели, и праздники устраивали. Здорово было!

– Ну конечно, – с презрением протянула Светлана. – Здорово, как бы не так! Вы что, не помните, как она на дискотеке даже медленные танцы запрещала? Вот уж дура была! – И Света резко обрубила разговор, повернувшись к однокласснице спиной и махнув копной светлых длинных волос. Она не привыкла к возражениям подруг. Она привыкла всегда и во всем быть правой.

Кругом расхохотались. Ребятам нравилось поведение Светы – ее уверенность в себе, ее напористость. Она, бесспорно, была заводилой у них в классе. Хотя некоторые, особо осторожные девочки не очень-то с ней дружили, предпочитали держаться от нее подальше. Они и сами вряд ли смогли бы объяснить причины своей настороженности и даже не догадывались, что глубокими корнями она уходит в те давние времена, в тот самый пятый класс, когда Света только пришла в их престижную школу.

С самого начала она была не такой, как все, – не так одевалась, не так выглядела, не так вела себя. Ее растила одна мать, отца не было. «Он их бросил», – шушукались о Свете девчонки из благополучных семей, даже не подозревая, что именно эти жизненные обстоятельства и придали характеру их одноклассницы поразительную волю к выживанию, жизнеспособность, хваткость, стремление приобрести жизненные блага любой ценой – все то, что было в дефиците в характере ее сверстниц и за что в конечном итоге отвергнет Светлану семья Пономаревых и, не разобравшись, полюбит Антон Житкевич.

Картина весеннего дня, сбора макулатуры в московской школе, проявлялась в памяти Антона медленно и верно, как будто на фотобумаге. Четче других он представил отчего-то именно эту девочку, Свету Журавину: ее стройную фигурку, вечно задранный нос, всегдашнюю готовность к обиде. Эта девчонка почему-то всегда была на взводе – готовая как к слезам, так и к беспричинному смеху. И он так остро чувствовал ее переживания, готовый защитить от любого, кто посмеет ее обидеть… Ему хотелось всегда быть рядом с ней, и однажды это желание осуществилось. А дальше… что же было дальше?

Картина воспоминаний казалась ему яркой и объемной, точно все это было совсем недавно. Но, как внезапно разорвавшаяся кинолента, эта картинка вдруг исчезла, и Ло очнулся, щуря глаза, словно после долгого сна, и потирая лоб, чтобы прийти в себя.

– Ну, как вы? Как себя чувствуете? – Молодой психолог, о присутствии которого Ло успел напрочь забыть, внимательно смотрел на пацента.

– Знаете, какое-то мучительное ощущение. Как будто это я, но при этом смотрю на себя со стороны. Так бывает иногда во сне: точно смотришь кино, а потом вдруг оказываешься среди его героев на экране и уже сам принимаешь участие в событиях, – задумчиво произнес Ло.

– Тогда давайте прервемся, – решительно сказал психолог. – Вы не должны сразу вспоминать слишком много, чтобы не повредить восстановившиеся связи вашей памяти. Пожалуйста, соблюдайте осторожность; прошу вас не напрягать свой мозг без моего наблюдения. Мы будем работать не больше двух часов в день. Завтра в это же время я жду вас в своем кабинете.

Ло был опустошен и вымотан сеансом, который, оказывается, сегодня продолжался всего час. Он вышел из кабинета психолога и медленно побрел в свою комнату. Его поразило не столько то, что он обретает себя, другого, пока во многом неизвестного, сколько то, что свою жизнь он вспоминает лишь в ощущениях, в эмоциях, в давних впечатлениях и лицах.

Он так устал, измучился; силы совсем покинули его. Ло растянулся на кровати и заснул. Во сне он летал – тоже давно забытое детское ощущение, которого он не испытывал уже много лет… Он проснулся от звука открывающейся двери и увидел прямо над собой милое, улыбающееся лицо Дины. За ее спиной снова чудесным образом струился солнечный свет, и силуэт девушки, подсвеченный светящимся контуром – как тогда, в миг их первой встречи, – показался ему тонким рисунком на поверхности китайского фарфора, неуловимым, неудержимым моментом истины… Ло притянул ее к себе, вдохнул знакомый, родной запах ее волос, кожи, всего ее существа и подумал: «Какие бы тени ни вставали передо мной, явившись из моего прошлого, какой бы ни показалась мне моя прежняя жизнь, но я уже никогда не забуду эту девушку и никогда не смогу представить свою дальнейшую дорогу без нее…»

Вспыхнуло и погасло перед ним надменное, некогда любимое женское лицо из прошлого. Вспыхнули призраки давно ушедших людей и еще тех, что не ушли, но были так далеки от него… Усилием воли он отогнал от себя желание вновь погрузиться в лабиринты памяти. Только она сейчас имела значение, только она была важна сейчас – та, что находилась рядом с ним, так близко: тело к телу, сердце к сердцу. Только та, что жила им и стремилась помочь ему изо всех сил… И медленно, медленно он погрузился взглядом в ее бездонные глаза, отдаваясь ей целиком и уже не принадлежа больше своему прошлому.

Глава 24

Молодой мужчина, который по-прежнему называл себя Ло и в то же время уже осознавал себя российским гражданином Антоном Житкевичем, чудом выжившим в авиакатастрофе, восстанавливал свою память мучительно долго. Каждый отрывок воспоминаний, каждое новое имя, лицо, событие вызывали у него сомнения. Дом, семья, работа… так ли это было, как ему кажется? Совершалось ли все это на самом деле или многое из его воспоминаний – плод больной фантазии, выдумки? Как отличить правду от неосознанного вымысла?.. И, мучаясь подобными вопросами, Антон продвигался вперед, как слепец, осторожно нащупывая каждую пядь дороги, каждый миг прожитой жизни.

Эта работа затруднялась еще и тем, что поток его памяти не был непрерывным, в нем оставались пробелы, которые не восполнялись скудными сведениями из официальных документов и газетных репортажей. Например, был неясным род его занятий, цель, с которой он когда-то летел в Китай. Им удалось установить, что в бумагах, оформленных посольством после катастрофы авиалайнера, Антон Житкевич числился бизнесменом, одним из владельцев совместного российско-китайского предприятия. Но что это было за предприятие, чем оно занималось?

На помощь пришли многочисленные связи Цзяоцин среди ее ровесников – чиновников, дипломатов, экономистов; многие из этих молодых китайцев некогда учились с ней в одном колледже, путешествовали по одним и тем же странам, проходили те же стажировки… Эти молодые люди составляли тот довольно узкий круг продвинутой китайской молодежи, которому в силу положения или состояния их родителей в числе первых был открыт доступ в страны Запада.

Дина встретилась с кем-то из старых знакомых и быстро выяснила, что российско-китайских СП в Пекине в те дни, когда Антон куда-то летел и не прибыл на место, было всего десять. Навести дальнейшие справки оказалось делом техники. Уже через несколько дней, которые Ло провел в большом нетерпении, девушке удалось выяснить название фирмы в Китае – «Фармацевтик инкорпорэйтэд». Это была крупная и известная во всем мире компания, офис ее находился в самом центре Пекина. Дина нашла старую приятельницу, с которой когда-то училась в Европе, работавшую в этой фирме, и пригласила ее на обед в маленький ресторанчик неподалеку от центрального офиса компании. Девушки долго предавались воспоминаниям, болтали о том о сем («А ты помнишь такого?..» – «А где он сейчас?» – «О, он сделал отличную карьеру!..»), и все это время Дина, механически произнося слова, напряженно думала лишь об одном: удастся ли ей выяснить то, за чем она пришла?

Не раскрывая всех карт, она придумала историю про знакомых русских журналистов, которые попросили ее собрать материалы о сотрудничестве России с Китаем. Прежде всего, необходимо было узнать, в какой именно области фармацевтики работает фирма, каково направление ее сотрудничества с московским предприятием Антона, что за проекты они продвигали вместе. Однако Цзяоцин не могла не понимать, что такого рода информация, скорее всего, является коммерческой тайной. Вдобавок приятельница, работавшая в отделе, напрямую не связанном с Россией, могла дать только самые общие сведения.

– Понимаешь, – болтала подружка, с аппетитом уплетая фирменное мороженое, которым славился этот пекинский ресторанчик, – в целом наша фирма занимается медицинским оборудованием, самым разным. Начинали с торговли лекарствами, потом перешли на медицинское оборудование… Честно говоря, дела шли не так уж хорошо: мы больше пожинали плоды прежней репутации, чем действительно расширяли дело. Но вот недавно, – и она интригующе сощурила свои и без того узкие глаза, – недавно нам привалила настоящая удача. И связана она, представь себе, как раз с сотрудничеством с Россией, которым ты так интересуешься. Мы начали самостоятельные научные разработки, оборудовали лаборатории. И русские специалисты как раз сидят в отделе, где проводятся какие-то уникальные исследования.

– А ты не можешь сказать, с чем эти исследования связаны? – спросила Цзяоцин, затаив дыхание и усиленно пытаясь при этом скрыть тот жгучий интерес, который вызывал у нее рассказ подруги.

Но та с сожалением покачала головой:

– Это закрытая тематика.

Разочарованная Цзяоцин попыталась зайти с другой стороны:

– Но вам ведь наверняка нужна реклама. Понимаешь, те журналисты, которых я представляю, собираются провести широкую акцию, связанную с освещением разностороннего сотрудничества наших стран. Обидно будет, если ваша фирма, о которой и так не слишком много известно, останется в стороне. А так, представляешь, и у нас, и в Москве в широкой печати появится масса публикаций, фотографий, положительных отзывов…

– Да ты с ума сошла, – искренне ужаснулась сотрудница «Фармацевтик инкорпорэйтэд». – Мне еще достанется за то, что я тут с тобой разоткровенничалась!.. У них же там секретность повышенная.

– Ну, ты ведь мне ничего толком и не сказала, так что опасаться тебе нечего, – рассмеялась Дина, и девушка, несколько успокоенная, кивнула. А верная подруга Ло, искренне вздохнув, еще раз поинтересовалась: – Значит, моим журналистам у вас ничего не светит?

Ее собеседница пожала плечами:

– Ты лучше направь их к моему начальству, самой не советую ввязываться. И потом, я не уверена, что им это будет интересно, если они занимаются именно сотрудничеством двух наших стран: я слышала, что фирма разрабатывает нечто новенькое не для России и не для Китая, а для Америки, Западной Европы, для самого элитного мирового рынка.

И, не удержавшись, ощущая собственную значимость, она все-таки поделилась с Диной своим общим наблюдением. «Фармацевтик инкорпорэйтэд» стала процветать после заключения какого-то контракта, связанного с передовыми технологиями медицины, еще не получившими широкого распространения в самой России. Обычно русские специалисты работают у них по четыре месяца, потом меняются. Исследования продолжаются, дело нельзя считать законченным, хотя оно уже приносит миллионные прибыли. Сейчас в фирме никого из русских нет; последние передали часть ноу-хау своим китайским коллегам, но владелец патента – русский, поэтому сотрудничество все равно будет продолжаться. Для «Фармацевтик инкорпорэйтэд» этот контракт – золотая жила: дела сразу пошли резко в гору, среди клиентов и соинвесторов появились фирмы с мировыми именами, и даже зарплата сотрудников, совсем уже разоткровенничалась подружка, увеличилась за последние годы в три раза…

Потом девушки еще долго болтали о всяких девичьих делах, а когда прощались, Цзяоцин от души поблагодарила подружку за то, что та нашла время с ней встретиться. Она надеялась, что работница «Фармацевтик инкорпорэйтэд» не поняла, как много личного вкладывала дочь профессора Сяо в свои «экономические» вопросы; ей было даже немного неловко перед приятельницей за собственные «военные хитрости», тем более что она понимала: сотрудник компании никогда не стал бы говорить с посторонними людьми о таких вещах, как научная работа фирмы и ее международные контракты. Не стал бы, дабы не погрешить против корпоративной солидарности. Это неписаный закон деловой этики, и, чтобы нарушить его, нужны серьезные основания. Что ж, братство людей, друживших за пределами родины, – это нечто особенное. Святое, редкое. И спасибо друзьям юности, что они есть.

Размышляя об этом, Дина уселась за руль своей красной «Тойоты» и направилась к отцу. Вокруг Ло, похоже, было слишком много тайн, возможно, даже опасных для жизни. Она стала думать об этом, как только выяснилось, что он из России. Криминальная страна, криминальная экономика, и даже наука, как выясняется, чревата тем, что выжившего в авиакатастрофе ученого просто «не узнают» соратники и родные. Там все перевернулось: государство, традиции, отношения между людьми… Прежде чем идти к Ло, ей захотелось обсудить все с отцом.

Старый профессор работал в своем кабинете. С того дня, как к Ло начала возвращаться память, он старался почаще быть рядом, чтобы помочь молодому человеку, к которому искренне привязался. Он видел, что Ло так потрясен всем происходящим, что даже перестал заговаривать о своем уходе из клиники. Перестал он и проводить так много времени с Цзяоцин. Доктор Сяо понимал, что его любимая дочь серьезно увлечена, и до сих пор не мог решить для себя: хорошо ли то, что сбывается такое странное предсказание старого монаха?.. Профессор верил в судьбу, но верил также и в то, что мы сами вершим ее, и не собирался сдаваться так просто, если выяснится, что Ло – неподходящая пара для его дочери.

В тот вечер он просматривал последние медицинские журналы, полученные из Европы, делал в рабочих тетрадях какие-то пометки, правил статью, текст которой высвечивался на мониторе ноутбука. Он готовился выступать на научной конференции в Париже; работы было много, и все-таки отец обрадовался приходу дочери. «О, ты, которая вся – как полет бабочки над ивой», – пробормотал он почти неслышно строчку из какого-то полузабытого стихотворения и отмахнулся от вопроса дочери, что он там шепчет себе под нос. А потом встал, спокойно выключил компьютер и заварил себе и Дине зеленого чаю, запас которого всегда был у него в кабинете.

Девушка точно рвалась в бой – ей немедленно нужно было рассказать отцу все, что она узнала, – но доктор Сяо несколькими скупыми движениями руки предложил ей успокоиться и немного помолчать. Он хотел, чтобы она взяла паузу, чтобы ее душа вновь обрела хотя бы подобие равновесия и гармонии. Внимательно глядя на возбужденное лицо дочери, он думал о том, что рано или поздно всегда наступает такой момент, когда отец бессилен помочь детям, укрыть их от бед и напастей, спасти от душевной смуты и телесных страданий. Но в силах отца всегда остается одно: дать разумный совет. И помолчав над дымящейся чашкой тончайшего голубого фарфора, убедившись с грустью, что Цзяоцин ждет лишь возможности произнести вслух имя своего драгоценного Ло, он наконец позволил дочери говорить.

Как только она, торопясь и волнуясь, а потому путаясь в словах, назвала «Фармацевтик инкорпорэйтэд», старый профессор сразу же понял, о чем пойдет речь.

– Это очень известная фирма, – задумчиво продолжая пить зеленый чай, медленно произнес он. – Я знаю, что они продают сейчас одно гениальное изобретение. Называется эта штука «металл с памятью», и сведения о его воздействии самые положительные. Бурный успех, колоссальные деньги. Если наш Ло имеет какое-то отношение к этой сделке, если он занимал ведущие позиции в переговорах со стороны России, то становится понятным, почему он так и остался неопознанным: кто-то, вероятно, весьма обрадовался, когда его самолет потерпел аварию.

– Значит, мы почти не продвинулись в своих поисках? – разочарованно протянула Дина. – Если здесь замешаны большие деньги, то разобраться во всем наверняка будет непросто.

– Есть у меня одна идея. Понимаешь, в ожоговом центре по моей просьбе охрана снимала на видеопленку всех посетителей, которые приходили на опознание жертв катастрофы.

– И?.. – затаив дыхание, спросила дочь.

– И кассета, разумеется, сохранилась. На всякий случай…

– Но что нам даст, если мы воочию увидим людей, отказавшихся признать Ло, даже если он сам узнает их? Ну, убедимся, что он действительно Антон Житкевич, что он был серьезным ученым… И что? Отправим его назад в Россию? – в голосе Цзяоцин звучали ревнивые, горестные нотки женщины, обнаружившей себя вдруг на краю разлуки с любимым.

Ее отец укоризненно покачал головой.

– Не торопись, – еле слышно проговорил он. – Никогда не торопись огорчаться или радоваться, дочь. Эта старая пленка может дать нам шанс прикоснуться к истине, и это уже немало…

Подняв трубку телефонного аппарата, доктор Сяо медленно набрал несколько знакомых цифр. Он хотел проконсультироваться с психологом, которому доверял: в силах ли Ло перенести сейчас новые потрясения, новые встречи с призраками прошлого? Тот ответил, что пациент достаточно окреп для того, чтобы быть готовым воспринять любую информацию. Его здоровье зависит теперь главным образом от полноты восстановления общей картины прошлой жизни.

– Вы ручаетесь? – Доктор Сяо еще сомневался. Им владело смутное, неосознанное желание уберечь приемного сына от возможной боли.

– Парень больше всего страдает не от избытка сведений, а, напротив, от их недостатка, – уверенно ответил консультант. – Любая информация, из которой Ло может узнать что-то о своем прошлом, пойдет ему только на пользу.

Глава 25

Уже на следующий день видеокассета, два года пролежавшая без дела в сейфе профессора, была вставлена в плеер. Ее зрителями оказались Антон Житкевич, доктор Сяо, Цзяоцин и специалист по восстановлению памяти.

На экране телевизора перед ними мелькали люди. Плачущие, стонущие, утирающие слезы, крепко сжимавшие побелевшие губы – каждый из них приходил сюда с надеждой, и почти все покидали ожоговый центр в страшном, смертельном разочаровании, не найдя среди выживших тех единственных, кого искали. Антон смотрел на эти лица с недоумением и болью. Напряжение его было велико, и он то и дело просил остановить ленту, до рези в глазах вглядываясь в незнакомцев и пытаясь точно определить, не знает ли он их.

И вдруг мелькнуло до боли знакомое лицо. Высокий молодой европеец, отлично владевший китайским языком, державшийся самоуверенно и спокойно. Его изысканные манеры казались неуместными на фоне всеобщего горя. Парень в дорогом светлом костюме говорил прямо в камеру; он спрашивал дежурного врача, каковы перспективы больного, которого им показали последним, каковы его шансы выжить, и если он выживет, то сможет ли когда-нибудь обрести нормальную форму?.. Доктор реагировал уклончиво и пытался ответить вопросом на вопрос: «Так вы все же знаете его?» – «О нет, что вы. Простое человеколюбие; если хотите, праздное любопытство…» И европеец подносил большую руку к безукоризненной стрижке, поправляя волосы и пытаясь скрыть личный интерес за вежливой улыбкой. Парень был хорошим дипломатом: ему удавалось спрятать волнение; породистое продолговатое лицо с прямым крупным носом оставалось бесстрастным, и он, уходя по больничному коридору, элегантно помахивал рукой на прощание персоналу клиники.

– Этого человека я хорошо знаю. Это Сергей Пономарев, мой давний друг. Мы вместе учились в школе, а в последние годы он был моим партнером по бизнесу, – голос Ло звучал ровно, однако сердце болезненно сжалось. Он замолчал; шлюзы памяти вновь приоткрылись, и горький поток воспоминаний хлынул в них, как мутная вода.

Лицо старого приятеля напомнило Антону последние недели перед отъездом; вдруг заныло плечо, точно татуировка на нем была еще совсем свежей; особый воздух подвальчика, куда Антона привел Пономарев, вновь защекотал ноздри; и он точно воочию увидел, как листает большой каталог с рисунками и замирает над изображением лукавой морды черного кота…

А в это время там, на экране телевизора, Сергей вновь шел по больничному коридору. Он, видимо, хотел еще раз убедиться в своей догадке. Снова палата… миловидная сестричка чуть приподнимает безжизненное тело больного… камера пляшет, фокусируясь на обнаженной спине юноши и на свежей татуировке с котом… потом крупным планом – лицо Сергея и выражение отчаяния в его глазах, такое подлинное, такое человечное. «Нет, это все же не он», – говорит он и отворачивается от камеры. А та вновь предательски находит его дрожащие губы, и все выглядит так естественно: нет, доктор, это не он…

Вот Сергей вновь разговаривает с администратором ожогового центра по-китайски. Теперь-то Антон может оценить уровень его языка. У Сереги – отличное литературное произношение, но с акцентом, что естественно для иностранца. И вдобавок он слегка причмокивает. Так случалось с ним всегда при волнении, Антону хорошо это известно. Тем не менее китайцы его легко понимают. Понимают и состояние русского гостя – такая беда, такое горе…

– Нет, это не тот русский, которого я ищу, – отчетливо и резко произносит на экране Пономарев, и Антону начинает казаться, что его друг так часто повторяет эти слова для того, чтобы убедить в них себя самого. Это не он, он не выжил, он больше не помешает мне…

Пленка зашипела, на экране замелькали черные и белые полосы, и изображение оборвалось. Все было кончено. Или, может быть, все еще только начиналось?..

Зрители молчали, и молчал давно уже погасший экран, и молчали деревья за окном, и молчало, ничего не хотело говорить сердце Антона Житкевича. Зачем говорить, если все самое главное было уже сказано? Это не он. Он не выжил… Ему казалось, что эти слова теперь будут преследовать его днем и ночью.

Первым молчание прервал доктор Сяо.

– Мне кажется, мы уже совсем близко подошли к разгадке твоей тайны, – размеренно, точно и не было в разговоре никакой паузы, проговорил он. – Я помню этого человека. Я как-то встретил его, когда пришел навестить тебя. Ты тогда еще находился в коме и ничего не знал о моих посещениях…

– Это было, когда он приезжал опознавать меня? – почти равнодушно спросил Антон.

– Нет, Ло, много позже. Этот посетитель показался мне странным; я не мог понять, почему кто-то навещает человека, никем не опознанного. Врачи говорили, что европеец приезжал несколько раз, спрашивал о твоем состоянии, смотрел на тебя и уезжал. Наши медики не понимали цели его посещений, поэтому и запомнили этого иностранца. А в последний раз он сказал, что представляет какой-то гуманитарный фонд по розыску пропавших без вести…

– Он так хорошо знает наш язык. Откуда? – это Дина впервые вмешалась в разговор, и надо было знать ее так, как знал отец, чтобы уловить в нарочито спокойном тоне девушки нотки гнева и ненависти.

– Окончил Институт стран Азии и Африки при Московском университете, – ответил Антон. – У нас хорошо учат.

Горечь и боль прозвучали в его голосе, и профессор предостерегающе поднял руку.

– Не торопись осуждать друга, – сказал он примиряюще, хотя похоже было, что он и сам не верит тому, что говорит. – Он ведь мог и в самом деле не узнать тебя. Лицо было сильно обожжено. Он мог сомневаться, приезжать снова и снова, верить и не верить своим глазам и молчать из-за нежелания подавать ложную надежду твоим родным.

– Нет. Он не мог сомневаться, – медленно произнес Ло. – Он знал про татуировку, единственный знал. Это была моя тайна.

Ло говорил теперь короткими фразами, и Дине, которая смотрела ему в лицо не отрываясь, показалось, что на более длинные предложения у него просто не хватает сил. А Антон повторил еще раз, не оставляя себе никакой надежды:

– Он не мог сомневаться. Он просто солгал. Конечно же, он узнал меня.

– А твоя жена? – вдруг опомнилась девушка. Она впервые заговорила о жене Антона, хотя и раньше знала о том, что он был женат. Дина была бледна, голос дрожал; все эти дни она пыталась держаться отстраненно, хотя и по-товарищески, но сейчас нервы ее явно сдали. – Как твоя жена могла не знать о татуировке? Ведь это невозможно!..

Последние слова она почти прокричала, и доктор Сяо, не удержавшись, покачал головой. Он знал, что эта история принесет дочери много горя. Но пророчество оставалось пророчеством, и все еще можно было спасти…

– Она и не могла знать о ней. Мы не жили тогда уже вместе. От меня ей в ту пору нужны были только деньги.

– Вы не жили вместе… – повторила Цзяоцин, точно не веря ему.

– Да. Она ушла от нас, бросила семью – не только меня, но и нашего сына. Светлана только по документам считалась моей женой.

Прошлое опять накрыло Антона волной тревоги. Он вспомнил свое невыносимое одиночество, горечь разочарования в женщине, которую когда-то так любил, а пуще всего – острую жалость к сыну, брошенному матерью. И внезапно на него нахлынули мысли о Костике. Он как будто воочию увидел его перед собой, впервые со страшного дня катастрофы: худенький светловолосый малыш, сбитые коленки вечно в зеленке, любопытные глаза, неожиданные вопросы обо всем на свете…

И громко, уверенно, не обращаясь ни к кому в этой комнате, Антон произнес:

– У меня в Москве остался сын. Ему сейчас, наверное, уже лет десять… Он рос на моих руках. Я очень беспокоился о нем, когда отправлялся в Китай.

Психолог-консультант, повинуясь молчаливому – одними глазами – приказанию профессора, начал что-то быстро строчить в своих бумагах. Дина застыла, глядя прямо перед собой горестным отсутствующим взглядом. А Антона словно прорвало, и он говорил и говорил, вновь погружаясь в темные глубины своей памяти:

– Мальчика зовут Константин Житкевич. Он совсем один, наверняка заброшен и никому не нужен. Моя мать умерла, а отец был болен, лежал в клинике, проходил длительный курс лечения. Жена не любила ребенка. Она могла сдать его в детский дом, могла… все что угодно. Мне надо ехать в Россию. Найти сына. Сейчас, немедленно…

Он говорил так горячо и так сбивчиво, что, кажется, сам уже не понимал, ни где он, ни кто перед ним. Он вспомнил, как заглушал тоску и отчаяние работой, как единственным светлым лучиком в его жизни оставался Костик, как много счастья и радости давал ему этот родной и забавный человечек… Он работал сутками… Но воспоминания о работе давались труднее всего, и Антон отшвырнул их в сторону, как ненужную тряпку. Главное было сейчас – сын. Найти его, спасти его. Ему захотелось остаться одному, чтобы вспомнить все как следует, но старый доктор Сяо не дал ему такой возможности.

– Подожди, сынок, – проговорил он медленно, – не торопись с отъездом; тебе нельзя ехать одному. Наверное, ты непростой человек, раз у тебя такая судьба. И может быть, ты приносишь испытания тем, кто рядом с тобой. Но мы теперь одна семья…

Антон Житкевич молча поклонился по-китайски человеку, который дал ему новую жизнь. Доктор научил его многому, в том числе и кланяться с уважением тем, кто старше и мудрее тебя. Но теперь у него, Антона Житкевича, своя дорога. И он должен идти по ней сам. Вот только Дина…

Он посмотрел ей прямо в глаза, и девушка встретила его взгляд без страха. Весь ее облик будто говорил: «Попробуй только отказаться от моей помощи… Ты еще не знаешь, что такое любовь китайской женщины!» И, вопреки всем бедам и горестям прошлого, вопреки всей неопределенности будущего, ему захотелось улыбнуться ей и принять ее помощь.

– Твой друг отказался от тебя из-за богатства, – тихо продолжал между тем доктор Сяо. – Где-то оно у тебя есть, и тебе нужно вернуть его не ради себя самого, а ради того, чтобы найти сына. Это будет трудный путь, Ло, но ты обретешь в пути новые воспоминания, узнаешь, как жили в это время твои родственники, друзья… Будь осторожен. И не забывай, что в Китае есть люди, которые тебя любят.

Цзяоцин молчала, но глаза ее по-прежнему не отрываясь смотрели на Антона, и грудь вздымалась от волнения и тревоги. Тогда он встал и, подойдя к девушке, взял ее за руку. А когда заговорил, ему показалось, что голос его звучит абсолютно искренне – так оно, впрочем, и было – и абсолютно уверенно – а вот этого в голосе не было ни капельки…

– Я никогда не смогу забыть об этом. Дина, ты мой самый близкий человек – ближе тебя у меня нет никого в целом свете. Я бы хотел взять тебя с собой в Москву, но это невозможно, опасно…

Она рассмеялась звенящим, как хрустальный колокольчик, смехом. Напряжение разом отпустило ее, и все страхи и тревоги вмиг показались мелкими, а грядущее счастье – неизбежным и огромным.

– Мы поедем вдвоем, Ло. Я смогу помогать тебе. Дорога не так трудна, когда по ней идут двое…

Антон изумленно, чуть нехотя покачал головой, но она не дала ему произнести «нет»:

– В конце концов, я твоя сестра, не правда ли? Ты сам не раз называл меня так. Окажи доверие младшей сестре, возьми меня с собой!

Молодой человек неуверенно взглянул на доктора Сяо, и тот, помедлив мгновение, чуть нахмурившись, все же признал:

– Да, это будет разумно. Если вам суждено вместе пройти по жизни, пусть Цзяоцин сопровождает тебя с самого начала нового пути. Вместе вам будет проще справиться со всем этим.

Принять решение о поездке в Россию было легко; значительно сложнее было добиться там всего задуманного. Антон предвидел, что его ждет на родине немало сюрпризов. Чтобы собраться с мыслями, выстроить в голове план действий, он уже на следующее утро отправился в свое любимое место в Пекине – городской парк. Высокое небо какой-то особой, пронзительной голубизны, какое бывает здесь только весной, свежая зелень, вишневые и яблоневые деревья в цвету – все это радовало его глаз, вдохновляло душу, давало надежду на будущее. И он не раз уже лечился здесь от хандры и печали.

Медленно идя по дорожкам парка, Антон слушал пение птиц, вдыхал аромат весеннего города. На открытых лужайках парка жители Пекина имели обыкновение заниматься гимнастикой. Антон наблюдал этих людей круглый год, и поэтому статичность их гимнастических упражнений не удивляла его. Человек застывал, подняв руку или согнутую в колене ногу, повернув весь корпус или задержав голову в определенной позе… И в этой статике накапливалась сила. Так набирает силу пружина, так тигр готовится к прыжку. Так человек отдается покою перед грядущими испытаниями.

Антон смотрел на молодых и старых пекинцев, на мужчин и женщин и думал, что ему тоже нужно собрать все силы перед прыжком в прошлое. Он ощущал, что в России его ждет нечто большее, нежели просто его предыдущая жизнь, – его ждет новое осмысление старых событий. Здесь, в Китае, он как бы начал жизнь заново, с нулевой отметки. Вместе с любовью приемных родителей, с новым языком и традициями этой восточной страны он впитал в себя и знаменитую китайскую стойкость и выносливость. Он стал выдержан и мудр.

Теперь он состоятельный китайский гражданин по имени Ло из рода Сяо. Все, что ему нужно от России, – это забрать у нее отца и сына. Прочее его больше не интересует. Лишившись памяти, он как будто лишился и состояния заброшенности, неприкаянности, одиночества, которые так мучили его в Москве.

Российские визы были получены быстро, уже через несколько недель. Улетая в Москву, Антон имел на руках заграничный паспорт гражданина Китая, который ему выдали на основании документов, добытых доктором Сяо несколько лет назад.

Глава 26

В этом году весна в Москве была ранняя и бурная. В городе разом зацвели все деревья и кустарники, те, что обычно цветут по очереди, – яблоня, черемуха, сирень, жасмин. Молодежь, как ей и положено в это время года, теряла голову, а старики, обсуждая погоду, с опаской приговаривали: ох, не к добру, не к добру это!.. Уже на майские праздники в столицу пришло почти настоящее лето.

Однако Николай Васильевич Житкевич даже в эти солнечные дни, подаренные москвичам природой, чувствовал себя неважно. После отъезда внука на учебу за границу он нервничал и хандрил. Потеряв сына вслед за женой, а Костика – вслед за Антоном и не находя себе никакого применения в новой жизни, он в конце концов попросил бывшую невестку отправить его в ту же клинику, куда устраивал его когда-то Антон.

Старый ученый на склоне лет остался совсем один, и грусть его была велика. Удары судьбы превратили его в мизантропа. Теперь он жил только прошлым и, чтобы побороть одиночество, начал писать воспоминания. Работа отвлекала его от злой тоски и тяжелых дум. Режим в клинике для тех, кто уже выздоравливал, был вольным, и поэтому в свободные часы Николай Васильевич гулял по лесу, любовался расцветающей весной, наблюдал за птицами. А душевная боль все не утихала.

Гибель сына во цвете лет явилась для него жестоким испытанием. И он пытался описать и осмыслить главнейшие события своей долгой жизни в надежде, что когда-нибудь его записки прочтет внук и узнает, как они жили, во что вкладывали силы и душу и как любили друг друга… Тем более что сейчас говорят и пишут столько глупостей про советские времена! И Костик, оставшийся без отца, должен, по крайней мере, знать, кем были его дед с бабкой, каким выдающимся ученым обещал стать его отец.

Увлеченный своим занятием, Николай Васильевич мало с кем общался из старых знакомых. Изредка его навещали прежние коллеги из Москвы, иногда – дальние родственники. Чаще всех приезжала Настенька, внучка профессора Лаптева, – он по-прежнему звал ее ласково, как в детстве, хотя она давно превратилась во взрослую, самостоятельную и симпатичную девушку. Ей до сих пор не хватало общества Антона и маленького Костика, с которыми были связаны ее лучшие воспоминания о детстве, ее мысли о любимом деде. И теперь только он, Николай Васильевич, воплощал в себе это прошлое, напоминая ушедших от нее людей, таких любимых и таких дорогих.

Николай Васильевич вставал обычно рано, чтобы до завтрака успеть набросать на бумаге все, что обдумал с вечера. После завтрака шел гулять, перед обедом начинал обдумывать новый эпизод, потом отдыхал в отведенной ему комнате или снова бродил по лесу, размышляя и вспоминая о прошлом. Он ценил каждый день, проведенный здесь, понимая, что бывшая невестка долго оплачивать его дорогостоящее пребывание в клинике не намерена.

Старый ученый больше не ждал от судьбы никаких подарков, неожиданностей – им просто не было места в его теперешней жизни; никогда не ждал и внезапных гостей – они могли появиться только по предварительной договоренности с ним. Окружающие пациенты клиники видели его лишь в столовой. Он изредка общался с персоналом, перекидывался парой фраз с врачами, а потом, ссылаясь на дела, быстро уходил к себе в комнату.

Появившись в клинике в этот раз, он выглядел очень плохо: обычно так выглядят старые и больные люди, потерявшие в жизни почти все и ничем не дорожащие на этом свете. Лечебные процедуры, витамины, прогулки на свежем воздухе, регулярное питание помогли ему прийти в себя. Однако тоска, спрятанная в глазах, никуда не делась. И люди, знавшие его не первый год, старались лишний раз не трогать старого ученого…

Выйдя из самолета в Шереметьево, Антон Житкевич смог показать нанятому шоферу дорогу к своему старому родительскому дому. Адреса он не помнил, но это было неважно: сам путь накрепко врезался ему в память, и, не зная, как называются улицы, он превосходно помнил саму дорогу от аэропорта до московского центра. Квартира стояла пустая, но Антон так и не узнал этого: он не собирался заходить сюда, просто постоял молча в знакомом дворе. Потом они с Диной доехали на том же такси до гостиницы «Украина», где были забронированы номера для двух граждан Китая. Они решили побродить по Москве и быстро, только приняв душ с дороги, вышли на бульвар, наполненный ароматом цветущих деревьев.

Память возвращалась к Антону медленно – шаг за шагом, улица за улицей. Пожалуй, без такого визуального контакта с родным городом он не смог бы двинуться дальше. Мало-помалу в памяти всплыло название: Новые Черемушки… Там был его дом со Светланой, квартира, заботливо приготовленная родителями для семьи любимого сына. Туда они поехали на следующий день; хрущевские пятиэтажки на Профсоюзной ничуть не изменились, и Антон легко нашел дорогу к своему дому.

Он очень волновался, подходя к квартире, но волнение это было по-прежнему точно со стороны, как будто он все продолжает смотреть фильм, в котором нежданно-негаданно оказался участником главных событий. В глубине души ему все еще не верилось, что он и есть тот самый Антон Житкевич, который когда-то жил здесь, работал, любил, горевал и которого бросили в китайской больнице самые близкие ему люди… Вот и второй этаж, кожаная дверь. Тот же простенький электрический звонок. А вот замок новый. Ну и хорошо, ключей все равно нет.

Дина была чудовищно напряжена; она не понимала спокойствия Ло, пусть даже напускного, и со страхом ждала бурной встречи, объяснений, выяснения отношений, драматических слез и рыданий… Но дверь отворила очень простая на вид и, похоже, совсем незнакомая Антону пожилая женщина. В лабиринтах его памяти ее не было… Он начал спрашивать про семью Житкевичей; вышел муж хозяйки, такой же пожилой и простоватый на вид, и объяснил, что они никого здесь не знают, недавно переехали в Москву с Украины. Эту квартиру они купили у молодого человека. По их сбивчивым описаниям Антон понял, что это был Сергей Пономарев.

Итак, квартира продана, все концы обрублены. Нет, не все: можно обратиться в милицию, в паспортный стол. Там скажут, куда выписались старые жильцы… Но это было уже слишком для Антона; он совсем не хотел начинать свои поиски с официальных инстанций, чтобы случайно не навредить ни себе, ни некогда близким людям, а потому решил оставить общение с властями на самый крайний случай.

Пойти к соседям? Но о чем бы он ни стал их расспрашивать, наверняка начнутся лишние разговоры, пересуды… Тогда остается одно: разыскать отца. Он истово надеялся, что Николай Васильевич еще жив, хотя и не знал, как у него хватит духу предстать перед ним совсем с иным лицом и чужой биографией.

Снова было такси, старый дом на Арбате, знакомый двор. Но теперь уже Антон поднялся по знакомой до последней выщербленной ступеньки лестнице и, едва переводя дух, остановился еще перед одной дверью. Никто не отозвался на трель звонка, ничьи шаги не раздались в пустынном холле, ничей голос не окликнул посетителей. Антон загрустил, но быстро взял себя в руки, и следующий отрезок пути они с Диной – замершей от напряжения, испуганной тем, что им еще предстояло, – проделали на электричке до станции под названием «Тучково». Не будучи уверенным, что отец находится именно там, Антон все же хотел навести справки в клинике, где оставил Николая Васильевича перед отъездом в Пекин. Если бы и эта ниточка оборвалась, пришлось бы идти в институт, где отец когда-то работал, обращаться к властям и вообще закручивать спираль официального расследования, которого им с Диной так хотелось избежать.

В тот вечер, незадолго до ужина, Николай Васильевич сидел за письменным столом. Бумаги были разбросаны перед ним в обычном для всякого творческого человека беспорядке, шариковая ручка застыла в руке, а сам он задумался над посвящением покойной жене. Работа над мемуарами подходила к концу, ему было жаль расставаться с дорогими сердцу именами, и теперь он уже сам искусственно оттягивал ту минуту, когда придется поставить на листе последнюю точку. Окно в комнате с балконной дверью смотрело прямо на лес, и все вокруг было напоено свежим весенним воздухом. Заходящее солнце пробивалось сквозь листву березы, тонкие шторы едва колебались от дыхания лесного ветерка. И Николай Васильевич думал о том, что если бы он еще верил в существование счастья, то представлял бы себе его именно так: лес, вечер, одиночество и покой…

В дверь постучали, и он вздрогнул от неожиданности, нехотя оторвавшись от своих дум. Кто бы ни были эти поздние гости, они были для него незваными, нежеланными. Но, верный гостеприимству, он изобразил на лице подобие улыбки и отворил дверь. Перед ним в полутемном коридоре клиники стояли незнакомые люди – коренастый светловолосый молодой человек и изящная девушка восточной наружности. Николай Васильевич был удивлен, но мужчина назвал его по имени, сказал, что у них к нему важное дело, и старик, покорно склонив голову, шире распахнул дверь, приглашая войти.

Странные гости, повинуясь его сдержанному жесту, уселись в кресла перед столом и молча переглянулись. Казалось, они не знали, с чего начать, но Николай Васильевич не собирался помогать им. Он терпеливо ждал их первого слова, со скрытым любопытством разглядывая нежданных посетителей. Молодой мужчина всего лишь на миг показался ему чем-то неуловимо знакомым, но малоподвижное лицо с неестественно стянутыми чертами (точно после операции, мельком подумал старик), светлые глаза с короткими ресницами и темные брови ни о чем не говорили ни его сердцу, ни его памяти.

Парень был очень серьезен, почти деловит. Николай Васильевич ждал от него объяснений, но тот вдруг резко, будто бросаясь в воду, спросил:

– Скажите, пожалуйста, вам известно, где сейчас находится ваш внук Костя?

На мгновение старику стало страшно, но потом он понял, что, если бы с мальчиком случилась какая-то беда, о ней в первую очередь сообщили бы матери, и он узнал бы обо всем от своей невестки, а не от посторонних людей. А потому он чуть приподнял старческие выцветшие брови и, всем своим видом давая мужчине понять неуместность его любопытства, спокойно ответил:

– Костик учится за границей. А почему вас это интересует, молодой человек?

Тот оставил его вопрос без ответа – надо же, а казался вполне хорошо воспитанным! – и задал новый вопрос:

– В какой стране?

– В Швейцарии, – уже начиная сердиться и теряя терпение, ответил Николай Васильевич. – А вы, собственно, по какому делу?

– По семейному, – ответил молодой человек. Потом он сказал девушке несколько фраз на непонятном языке, та заулыбалась, кивая головой, мужчина тоже улыбнулся в ответ, и в этой улыбке старому ученому вдруг почудилось что-то столь родное и столь милое, что сердце его защемило, а на лбу выступили капли пота.

– Так давно ли уехал Костик?

Нет, этого просто не может быть. Николай Васильевич вытер пот со лба и строго взглянул на человека, учинившего ему допрос. Костик?.. Так называл своего сына Антон. Нет, он не станет сейчас вспоминать, ему вредно думать об этом. Где его сердечные капли?..

Но он не поднялся за каплями, а еще раз внимательно вгляделся в лицо непрошеного гостя – отчего-то казалось, что разгадка совсем близко, рядом и что новость – хорошая, замечательная – уже стучится в его дверь. Какой знакомый у мужчины голос, и в интонациях проскальзывает что-то очень близкое, почти родное… Какая чепуха, однако, лезет в голову! Просто молодой человек мог быть ровесником Антошки, вот и все.

– Мне не нравится ваше ничем не объяснимое любопытство, – строго сказал он, еще пристальнее всматриваясь в гостя. – Я отвечу вам еще раз, но предупреждаю, что это будет мой последний ответ, если вы не раскроете мне причины вашего визита. Так вот, Костик, – он невольно подчеркнул это слово, – уехал в Швейцарию год назад. Теперь, может быть, вы объясните, какое у вас ко мне дело?

Гости молчали, точно не зная, что сказать, и пожилой человек вновь заволновался. Настороженность взяла свое, и он спросил очень нервно, нашаривая наконец на тумбочке пузырек с каплями:

– Кто вы? Откуда?

– Мы из Китая, – быстро ответил молодой человек, перехватив взглядом жест старика и с жалостью, почти со стыдом наблюдая за его манипуляциями с лекарством. – Поверьте, то, о чем мы спрашиваем, очень важно для нас… и для вас тоже. Не могли бы вы рассказать, что вам известно о вашем сыне?

Николай Васильевич вздрогнул и насторожился еще больше:

– Антон погиб несколько лет назад в авиакатастрофе в Китае. Но почему…

– А кто известил вас об этом? – Вопросы сыпались так быстро, что Николай Васильевич не успевал разобраться, остановиться, осмыслить происходящее.

– Как – кто? Невестка, Светлана. Нет, точнее, не так: сначала я сам узнал о катастрофе из новостей, но тогда еще оставалась надежда… – Николай Васильевич заговорил быстрее, ему вдруг показалось очень важным припомнить все дело до мельчайших подробностей и сообщить о них этим странным людям, приехавшим как раз из той страны, где он потерял сына. – А потом Светлана вместе с Сергеем, ее нынешним мужем, а тогда партнером Антона по бизнесу, летала в Китай на опознание. Они и подтвердили мне, что все кончено, надежды больше нет. Антона среди выживших не оказалось.

Житкевич-старший отвернулся в сторону, его губы побелели, а рука, так и не сумевшая справиться с флакончиком лекарства, мелко-мелко задрожала. Антон быстро поднялся с кресла, подошел к отцу и положил руку ему на плечо. У него больше не было сил затягивать эту сцену.

– Папа, ты не узнаешь меня? Неужели ты меня не узнаешь?!

Если бы гром прозвучал среди ясного неба, если бы вдруг обрушился сейчас потолок – и тогда Николай Васильевич не был бы так потрясен и растерян. Никто, ни один человек в мире не мог сказать ему этих слов, кроме… Кроме того, кто погиб в небе над Китаем. Но он не видел сына мертвым, а значит, всегда в душе надеялся, что еще услышит эти слова. И, подчиняясь флюидам, которым нет даже и названия на человеческом языке, повинуясь той странной энергии, тому зову крови, который исходил сейчас от этого незнакомого, но странно близкого человека, старик прислонился к его плечу и заплакал.

Он плохо помнил, что было дальше. Совсем, окончательно Николай Васильевич пришел в себя, когда уже полулежал на диване, заботливо обложенный подушками, а в воздухе витал аромат успокоительных средств, и рука его находилась в ладонях странного гостя. Ничему не веря до конца, но при этом доверяя не своим глазам, не узнававшим сына, а какому-то чутью, старый ученый смотрел на незнакомое ему лицо и слушал, слушал, слушал…

А Антон очень тихо, без всякой логики и порядка, говорил ему о том, что успел вспомнить его двойник, китаец Ло, и что ему самому теперь виделось сквозь пелену забвения:

– Хочешь, папа, я расскажу тебе о том, где мы жили, в какой школе я учился, какие гирлянды мы делали на Новый год?.. Помнишь, мы рисовали с тобой анатомическое строение человека в моих школьных тетрадях и ты рассказывал мне о медицине будущего? А помнишь, какие бусы я подарил маме с первого в жизни студенческого заработка?.. – но тут он запнулся и помрачнел, отступив от края пропасти, в которую еще не готов был заглянуть. – Нет, про маму я рассказывать не буду. Мне очень горько вспоминать о ней до сих пор. Это несправедливо, что она так рано умерла.

– Все случается так, как должно случиться, – растерянно возразил Николай Васильевич. – Она все равно не пережила бы твоей гибели. Но ты говори, говори… – И он жадно слушал, не замечая, что уже обращается к незнакомому парню, как к сыну.

И Антон говорил. Он перечислял имена их друзей, вспоминал, как они ездили отдыхать всей семьей, открывал маленькие священные тайны, которые имеются в каждой семье. А Николай Васильевич, недоверчиво рассматривая молодого человека, вдруг прерывисто вздохнул, обнял его, провел ладонями по волосам и лицу и, конечно, нащупал швы, аккуратно спрятанные косметическими хирургами за ушными раковинами.

– У меня новое лицо, папа. Меня слепили заново из того немногого, что осталось от твоего Антона после катастрофы. Это сделал отец вот этой самой девушки. Они приняли меня в свою семью, дали мне все возможное и заменили всех тех, кого я был лишен.

Старик растроганно обернулся к Дине, и та поклонилась ему медленным, изысканным восточным поклоном. А Антон тем временем, не давая ему времени опомниться, продолжал:

– Папа, давай восстановим кое-что. У меня были проблемы с памятью – полная амнезия. И сейчас мне многих сведений не хватает. Ты только не удивляйся: я буду задавать тебе вопросы, самые разные. Хорошо?

Николай Васильевич кивнул головой и, подчиняясь хаотичным расспросам сына, рассказал ему про «металл с памятью», про то, что слышал об изобретении Лаптева, и о том немногом, что знал от Светланы и Сергея, от Насти, от немногих коллег Антона, с которыми виделся на поминках… Он подробно поведал историю о том, как Света и Сергей ездили в Китай, как отчаянно он расспрашивал их по возвращении о том молодом выжившем парне, случайно выжившем, как хотел сам его увидеть, надеясь, что, может быть, это все-таки и есть Антон, которого он смог бы выходить. Но Сергей уверял, что это был явно нерусский человек, определенно азиатского типа, да еще и с какой-то странной татуировкой. И было бы большой глупостью делать вид, что они его узнали, лишая тем самым настоящих родственников счастья найти своего собственного сына или внука, живого и невредимого… Николаю Васильевичу ничего не оставалось, как отступиться. Теперь-то он понимает, что его сердце надеялось не зря, но тогда… Ох, если бы вернуть все назад!..

Антон не стал ничего скрывать и рассказал отцу всю правду о своем бывшем друге. Сергей отлично видел, что лежавший перед ним в коме человек был европеец, более того, он прекрасно знал об этой татуировке – знал единственный из всех! – и даже сам отвел его к мастеру. А Светка… что ж Светка? Она никогда не любила мужа, внутренний голос не мог подсказать ей. Да к тому же татуировка, видимо, сбила ее с толку – вряд ли Сергей поделился с ней этим секретом… Нет, Пономарев не стал бы рисковать: он твердо и решительно вычеркнул Антона из списка живых.

Отец с сыном проговорили почти до утра. Антон переводил для Дины самые важные места беседы. Девушка сидела, затаив дыхание и время от времени вытирая слезы, бережно прикасаясь то к руке своего дорогого Ло, то к старой, покрытой коричневыми пигментными пятнами руке будущего свекра.

Антону казалось, что в его сознании сложились вместе все недостающие части головоломки. То, что с ним случилось – не просто насмешка судьбы, это еще и человеческий замысел. Произошло предательство. Предатель – его лучший друг, укравший у него все: жизнь, имя, жену и сына, любимое дело и даже деньги. Деньги – самое малое из всего перечисленного, но именно ради них, видимо, и затевалась эта невеселая шутка с неузнанным, забытым в китайской больнице человеком.

Утром они позавтракали в столовой клиники; Николай Васильевич оформил у администратора питание на своих гостей – им нужны были силы, чтобы определиться, как жить дальше. Антон пока еще не представлял всего алгоритма дальнейших шагов, но главное ему было уже известно и вселяло некоторый оптимизм: Дина по-прежнему с ним; отец жив; сын здоров и учится в спокойном и безопасном месте.

Самым темным вопросом оставалась пока судьба фирмы и принадлежавших ему средств. Надо было найти кого-нибудь из старых коллег, восстановить свой прежний статус. Но легко ли это сделать человеку с измененной внешностью и документами на другое имя? К тому же он совсем не помнил, как делился по первоначальным условиям капитал, как планировалось распределять прибыль, где хранились основные документы…

Они продолжали разговаривать после завтрака уже в комнате Житкевича-старшего и вновь не заметили, как пролетел за разговорами день. Но когда на лес за окном спустились майские сумерки, в дверь вдруг торопливо стукнули, и она быстро приоткрылась. «Николай Васильевич, вы дома?» – прозвучал негромкий ласковый голос, и на пороге показалась тонкая девичья фигурка, затянутая в джинсы. Рассыпанные по плечам каштановые волосы, широко распахнутые глаза, спортивный рюкзачок на плече…

Девушка быстро вошла в комнату и с недоумением оглядела незнакомую компанию. Антон узнал ее сразу же, как только она переступила порог; ее появление оказалось тем недостающим звеном, которое замкнуло цепь его воспоминаний. Память высветила и лицо профессора Лаптева, и давний разговор о его изобретении, и переданный ему на определенных условиях патент…

– Настя! Настюха! – вырвалось у Антона, и он бросился обнимать ее.

Девушка недоверчиво отстранялась от незнакомца, Дина ревниво хмурила брови – Ло никогда не упоминал ни о какой Насте! – и эта сцена, видно, затянулась бы надолго, но тут хохотом разразился Николай Васильевич. Он кинулся спасать девушку от медвежьих объятий сына.

– Довольно, довольно! – повторял он. – Отпусти ее, раздавишь!

Настя пристально посмотрела на незнакомца, потом перевела взгляд на старика. Заметив его сияющие глаза и решив, что опасности больше нет, решительно потребовала:

– Николай Васильевич, выручайте! Ничего не понимаю, ничего не могу осмыслить. Это кто?

– Только не падай в обморок, Настена. Это Антон. Наш Антошка! – голос отца звенел от счастья, а девушка, оцепенев и перестав понимать вообще что бы то ни было, затаила дыхание и впилась глазами в незнакомые черты.

Антон решил, что пора вмешаться.

– Настенька, милая, твой дедушка просил меня за тобой присматривать, да вот, к сожалению, мне пришлось незапланированно задержаться в Китае, – с мягкой улыбкой сказал он. – Прости, что так надолго. Рассказывай, как ты тут без меня, как твоя учеба, твои друзья?

Голос был почти родным, интонации знакомыми – только Антон мог разговаривать с ней с такой нежностью… Настя обняла парня и почувствовала под руками знакомые сильные плечи, крепкую шею, особенный, только ему присущий запах русых волос. Уронив голову ему на грудь, она заплакала так, как не плакала со времен детства. Ее сердце, вопреки здравому смыслу, вопреки чужому лицу, смотревшему сейчас на нее, подсказывало: это и вправду Антон! И все-таки разум отказывался верить в происходящее.

Впрочем, есть ведь возможность проверить. Слезы ее мгновенно высохли, и, глядя на парня в упор, она сказала, против воли своей истово желая, чтобы он с честью прошел это испытание:

– А я твои бумаги с печатями так и храню. Уверена была, что все это уже никому не нужно, и все же хранила… Так, на всякий случай.

– С печатями? Консолидированный пакет акций?! И что, они так и валяются у тебя в дедушкином серванте? Ну, Настасья, пороть тебя некому! Такие важные документы – а ты не удосужилась отнести их в банк…

Пауза повисла между ними лишь на мгновение – и тут же раздался пронзительный крик Насти:

– Антон!!! Это Антон!!! Николай Васильевич, миленький, это наш Антошка! Про эти бумаги никто, никто не знал, кроме него…

Эпилог

У кромки воды на одном из швейцарских озер, на пляже дорогого курорта, сидели трое: коренастый мужчина среднего роста с веселыми голубыми глазами на загорелом лице, изящная девушка азиатского типа и худенький светловолосый мальчик лет двенадцати. Мальчишка, явный непоседа, переходил с языка на язык; отцу он втолковывал что-то по-русски, девушку убеждал искупаться с ним на хорошем английском. А молодые люди перекидывались фразами на китайском, попутно обучая ребенка азам сложного древнего языка.

Они смеялись, обнимали друг друга, подшучивали над мальчиком, говорили все разом, и этот коктейль из разноплеменных наречий носился в воздухе, насыщая всю атмосферу вокруг искренней радостью, любовью и сердечностью. На них с удивлением посматривали туристы, бродившие вокруг, а один даже наставил на веселую троицу любительскую камеру – такой беззаботной и яркой выглядела вся эта курортная картинка, что ему захотелось непременно увезти ее с собой на память в суровые будни делового Нью-Йорка.

А семья между тем заспорила, куда поехать кататься. Мальчик настаивал на виндсерфинге, девушке хотелось нанять катер, а отец семейства просто дурачился и поддерживал общее веселое настроение. Ему было хорошо. Когда жара стала уже нестерпимой, он стянул с себя легкую белую футболку из хлопка и подставил спину прямым солнечным лучам. Над его левой лопаткой улыбалась прохожим большая лукавая морда черного кота.


На главную

Читать онлайн полностью бесплатно Рой Олег Юрьевич. Улыбка черного кота

К странице книги: Рой Олег Юрьевич. Улыбка черного кота.

Page created in 0.00981688499451 sec.


Источник: http://e-libra.ru/read/349930-ulibka-chernogo-kota.html



Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям

Поздравление с годовщиной свадьбы своими словами друзьям